— Думаю, да.
— Я видел ваших ночных пациентов.
Она закрыла глаза на долю секунды. Потом открыла.
— Значит, мне не нужно ничего объяснять.
— Объяснить все-таки придется.
— Я не буду оправдываться, — сказала Марта. Голос у нее был ровный, но тихий. — Я знаю, что нарушала порядок. Пропускала людей без оформления. Использовала материалы клиники без разрешения. Не вносила их в официальный журнал. Создавала вам проблемы и риски. Я все понимаю.
— И продолжали это делать.
Она впервые посмотрела ему прямо в глаза. Во взгляде не было мольбы. Не было вызова. Только усталая ясность.
— Дядя Михайло с язвой на руке не дойдет до поликлиники. У него нет страхового документа, нет постоянного адреса, удостоверение личности потеряно. Чтобы восстановить, нужны деньги, время и место, куда пришлют бумаги. У него нет ничего из этого. В обычном приемном отделении ему обработают рану, если повезет, или отправят дальше, если людей много. В бесплатном пункте очередь. Через пару недель у него может начаться заражение крови. А у меня в шкафу есть антисептик, бинт и пять минут.
— Вы рискуете моей клиникой.
— Да, — сказала она без паузы. — Поэтому я и не прошу оставить меня на работе.
Мирон молчал.
За окном кабинета на подоконник села маленькая птица. Постучала клювом по металлу, вспорхнула. Марта не повернула головы.
— Увольняйте, — продолжила она. — Я найду другое место.
Он откинулся в кресле. Кресло Ковальчука было ниже и жестче его собственного, и Мирон чувствовал себя в нем неудобно, будто занял чужую роль. Перед ним сидела женщина после двенадцати часов на ногах, женщина, которая почти не спала ночью, кормила посторонних людей бутербродами из своего пакета, ухаживала за сестрой и все равно не просила жалости. Она не рассказывала о тяжелом детстве, не давила обстоятельствами. Она говорила медицински точно: есть человек, есть риск, есть доступное средство, есть решение.
— Я не собираюсь вас увольнять, — сказал он.
Марта не выдохнула с облегчением. Только моргнула медленнее обычного, будто тело на мгновение не поверило словам.
— В третьей клинике нужна старшая медсестра, — продолжил Мирон. — Зарплата выше вашей нынешней. Но это не главное.
Он достал из папки листы. Последние два вечера он писал этот проект сам, не поручая юристам и не отдавая помощникам. Впервые за много лет он сидел за рабочим столом до глубокой ночи не над отчетом о прибыли, а над документом, в котором главными словами были не «доход» и «оптимизация», а «помощь» и «доступ».
— Я хочу создать при клинике программу экстренной помощи для людей без документов и средств. Базовая доврачебная помощь, обработка ран, перевязки, первичная оценка состояния, направление дальше, если нужно. Но не тайно. С учетом, протоколами, юридическим оформлением, согласием, минимальным пакетом документов. Не ночная самодеятельность, а нормальная система. И мне нужен человек, который понимает, как это должно работать не на бумаге, а в реальности.
Марта смотрела на листы, но не брала их.
— Это благотворительность? — спросила она.
— Это программа с бюджетом, правилами и отчетностью.
— А если через полгода вы решите, что расходы лишние? Или вам надоест? Или начнутся проверки, и программу закроют?
Вопрос был правильным. Мирон даже почувствовал уважение, неприятно острое и честное. Она думала не о должности и не о зарплате. Она думала о людях, которые привыкнут приходить к открытой двери, а потом снова увидят замок.
— Оформим отдельную некоммерческую структуру, — сказал он. — С попечительским советом, уставом, внешней проверкой расходов. Я буду учредителем, но не смогу закрыть все единолично, когда передумаю. Если программа начнет работать, ее будет трудно убрать тихо.
Марта наконец взяла листы. Пальцы чуть дрогнули, но взгляд оставался внимательным.
— У меня будет условие….
