После этого она отвернулась, словно Бурлак перестал быть человеком и стал вещдоком, который нужно передать следствию. На плацу уже стояли конвойные машины. Полковника и его ближайших псов выволокли наружу под охраной, а солдаты смотрели, как рушится тот, кого они считали вечным.
Картина была почти нереальной. Еще недавно Бурлак проходил по этому плацу так, что люди задерживали дыхание. Теперь его вели согнутым, с заломленными руками, и он спотыкался, пытаясь одновременно ругаться и оглядываться на тех, кто больше не спешил прятать глаза. Его власть оказалась не крепостью, а декорацией, державшейся на страхе. Стоило страху треснуть — и за ней обнаружилась жалкая пустота.
Солдаты молчали. Никто не аплодировал, никто не выкрикивал проклятий. Слишком много боли накопилось в этом молчании, чтобы оно могло выйти простым шумом. Некоторые смотрели на ближайшую конвойную машину с недоверием: будто ждали, что дверь сейчас откроется, Бурлак выйдет обратно и накажет всех за надежду. Но дверь захлопнулась, двигатель завелся, и машина медленно тронулась.
Олеся стояла среди них и ощущала то же самое. Ей хотелось броситься к матери, но она понимала, почему та не подходит. Между ними сейчас лежала операция, а не холодность. Марьяна защищала ее не объятием, а тем, что не позволяла никому увидеть личную связь раньше времени. Это было больно, но Олеся впервые ясно увидела: материнская любовь может выглядеть как железная дистанция.
Но для Марьяны это было только началом. Источник зла находился не в холле и не в кулаках Бурлака. Он должен был лежать глубже — в данных, счетах, переписке, логах, спрятанных в сердце батальона.
Она не позволила себе задержаться рядом с Олесей. Не позволила спросить, цела ли она, не позволила коснуться ее плеча. Любая материнская слабость сейчас могла нарушить построенную легенду и дать врагу новый рычаг. Поэтому Марьяна только глубже спрятала боль и пошла туда, где бумажная кровь преступления должна была оказаться ярче настоящей.
Она повернулась к Сидоренко. Майор все еще был бледен, но вытянулся мгновенно.
Для него это тоже было потрясением, но другого рода. Он только что увидел, что «референт», которую он мысленно списал в обузу, командует элитой, валит полковника голыми руками и одним словом меняет контроль над частью. Его профессиональная гордость должна была быть унижена. Марьяна отметила это краем сознания: униженная гордость опасна, но полезна, если за ней внимательно следить.
— Теперь ваша настоящая работа, майор. Центральная серверная. Идем…
