— Взрослые дела сложнее, чем твои школьные обиды.
Анна достала телефон.
— Я сейчас позвоню маме. И полиции.
Улыбка исчезла с его лица.
— Маленькая дрянь, — сказал он тихо.
Она побледнела, но не отступила. Нажала вызов. Павел развернулся и ушел к машине. Руки у Анны тряслись так сильно, что телефон чуть не выпал. Когда Мария ответила, дочь несколько секунд не могла произнести ни слова, только дышала в трубку.
После этого Ирина помогла подать заявление о запрете приближаться к Анне в рамках проверки угроз и давления. Это не было мгновенной защитой, не выглядело как в кино. Бумаги переходили из кабинета в кабинет, Мария по нескольку раз пересказывала одно и то же, подписывала объяснения, ждала в коридорах на жестких стульях. Иногда ей хотелось встать и уйти. Казалось, что каждый вопрос будто обвиняет ее саму: почему раньше не обращались, почему удаляли сообщения, почему пустили бывшего мужа во двор, почему не поставили камеры.
Однажды после очередного такого разговора она вышла из здания, села на лавку у остановки и не смогла подняться. Люди проходили мимо с пакетами, с детьми, с наушниками. Обычный день шумел вокруг нее, будто ничего не случилось. Автобус подъехал, выпустил пассажиров, уехал. Мария сидела, сжимая папку с документами на коленях, и чувствовала, что сил больше нет.
Телефон звонил. Сначала Ирина. Потом директор. Потом мама. Мария смотрела на экран и не отвечала. В горле стоял ком, тяжелый, как камень. Ей хотелось только одного — чтобы кто-нибудь взрослый, сильный, надежный пришел и сказал: «Все, я сам». Но такого человека не было. Были она, ее дочь, тяжело дышащий пес в клинике и дом, за который почему-то надо было воевать, хотя она просто хотела в нем жить.
На остановку пришла пожилая женщина с авоськой. Постояла рядом, потом тихо спросила:
— Вам плохо?
Мария хотела сказать «нет», но вместо этого заплакала. Без красивых всхлипов, без слов. Просто слезы потекли по лицу, а плечи затряслись. Женщина села рядом, достала из сумки бумажный платок.
— Берите.
— Спасибо, — прошептала Мария.
— У меня сын такой был, — вдруг сказала женщина. — Всех давил. Жену, детей. Пока она одна молчала, он геройствовал. А когда она пришла с соседями, с записями, с юристом — сдулся. Такие силу чувствуют только там, где им уступают.
Мария вытерла лицо. Женщина сказала это без назидания, будто говорила о погоде. Потом поднялась, потому что подошел ее автобус, и ушла, оставив после себя запах мятных конфет и странное, маленькое тепло.
Вечером Мария наконец поехала к Рексу. Он уже мог поднимать голову. Шерсть на боку выстригли, кожа была в синяках, глаз мутноватый от лекарств, но когда Мария вошла, хвост один раз стукнул по подстилке.
— Ну здравствуй, защитник, — сказала она и присела рядом.
Ветеринар Ольга принесла карту.
— Он поправляется. Медленно, но хорошо. Несколько дней еще под наблюдением.
Анна села прямо на пол и положила ладонь перед мордой Рекса. Он лизнул ей пальцы.
— Мы тоже медленно, — сказала девочка.
Мария посмотрела на дочь. После случая у школы Анна стала молчаливее. Она делала уроки, помогала по дому, ездила с матерью в клинику, но между ними стояло что-то невысказанное. Не обида даже — трещина, которая появляется там, где долго прятали правду.
— Ань, — Мария присела рядом, — я виновата, что делала вид, будто все нормально.
Дочь не ответила….
