Она грустно улыбнулась.
— Иногда за жемчугом действительно приходится нырять туда, где страшно открыть глаза.
Вскоре я снова увидела Матвея. Мы вышли в маленький двор под присмотром охраны. Воздух был резким, холодным, и каждое слово будто покрывалось паром.
— Мне сказали, что к угрозам может быть причастен твой двоюродный брат, — начала я. — Глеб. Ты знаешь что-нибудь?
Матвей нахмурился.
— Глеб? Он завидовал, да. Всегда. Но чтобы пойти так далеко…
Он покачал головой. В его лице была не злость, а растерянность.
— Я не хочу в это верить.
Я видела, как больно ему произносить эти слова. Но расследование уже вело именно туда.
Через несколько дней Глеба Серина задержали. Молодой мужчина с худым лицом и беспокойными глазами сначала всё отрицал. Говорил резко, путался, требовал доказательств. Но когда факты легли перед ним один за другим, его уверенность сломалась.
— Да, письма писал я, — выдавил он наконец. — Хотел, чтобы он исчез. Всю жизнь он был лучше. Его хвалили, его уважали, на него смотрели. А я… я всегда оставался рядом, в тени.
Так наружу вышла ещё одна правда — мелкая, завистливая, но оттого не менее опасная. После признания надзор с Матвея сняли окончательно. Он стал свободен не только по решению суда, но и по-настоящему.
Мы встретились у выхода из отдела. Он стоял в сером пальто, держа маленький узелок с вещами.
— Что теперь? — спросила я.
Матвей посмотрел мне прямо в глаза.
— Теперь жить. Только не одному.
Я не ответила. В груди всё дрожало, словно от предчувствия.
Прошли недели. Мы стали встречаться тайно. В старом парке, под липами, где листья шуршали над головой. В маленьких кафе, где никто не знал наших имён. Иногда мы просто шли рядом и молчали. Иногда его рука находила мою, и я не отнимала её.
В такие минуты время переставало быть строгим. Оно становилось мягким, живым, почти невесомым.
Но город умеет замечать то, что люди пытаются спрятать. В отделе начались шёпоты. Взгляды задерживались на мне дольше обычного. Обрывки фраз долетали из коридоров:
«Следователь слишком близка к бывшему подсудимому…»
