— Степан Иванович, — сказал Левицкий, — вы говорили мне, что дом семейный и дочь согласна?
Отец покосился на телефон.
— Я говорил, что вопрос внутри семьи.
— Не так. Вы сказали: дочь подпишет, она в курсе. Говорили?
Отец снял шапку, положил рядом с пакетом. Руки у него были красные от холода.
— Говорил, потому что она бы не пострадала. Дом всё равно пустовал.
— Дом на кого зарегистрирован? — спросил Данило.
— Да при чём тут зарегистрирован? — отец ударил ладонью по столу. — Я там крышу чинил, забор ставил, доски таскал. Семья это или нет?
— На кого? — повторил Данило.
Отец отвернулся к окну. За стеклом у рынка женщина продавала зелень из пластикового ящика, ветер трепал тонкие пакеты. Не знаю почему, но именно это я потом вспоминала: зелень, пакеты, серое стекло и отцовское молчание.
— На Олесю, — сказал он наконец.
Левицкий придвинул к нему расписку.
— Подпись её?
— Она знала, — быстро заговорила мама. — Просто сейчас обиделась. Олеся, ну хватит уже. Ты сама довела. Всё своё да своё.
Назар вдруг коротко засмеялся.
— Мам, ну не надо. Она не знала.
Мама повернулась к нему так резко, что сумка упала на пол.
— Ты молчи.
— А чего мне молчать? — Назар откинулся на стуле. — Вы мне сами сказали, что она потом подпишет. Отец сказал: «Разберусь с ней». Я думал, реально разберёшься. А теперь мне звонят, долги вешают, и я крайний?
Отец побледнел некрасиво, не как в кино. Просто лицо стало серым, и он полез в пакет за бутылкой воды. Крышка не открылась с первого раза.
— Ты бы хоть раз мужиком побыл, — сказал он сыну.
— Да пошёл ты, — бросил Назар. — Я из-за вас теперь должен?
В комнате стало тесно. Левицкий смотрел на них так, что даже Назар замолчал. Потом покупатель повернулся ко мне.
— Олеся, вы подтверждаете: согласия не давали, денег не получали, расписку не подписывали?
— Подтверждаю.
— И дом продавать не собирались?
— Нет.
Отец вдруг сказал:
— Ну хорошо. Дом её. Её, слышите? Но деньги я не себе в карман положил. Ребёнку помог.
Назару было почти тридцать. Он сидел загорелый после дорогого отдыха и смотрел в телефон. Я даже не повернулась к нему.
— Вы взяли у меня девятьсот тысяч, — сказал Левицкий, — под расписку с подписью, которая, как теперь выясняется, не её. Ключи отдали, в дом впустили. Что предлагаете?
Мама подалась вперёд.
— Вернём. Только не надо заявлений. По-семейному закроем, да, Степан?
Отец молчал.
— Степан Иванович, — Левицкий говорил ровно, — заявление я подам сегодня. По факту подделки и обмана. Дальше пусть разбираются.
Мама зажала рот ладонью.
— Мирон, ну зачем? У Степана сердце, он недавно в больницу ездил. Лесенька, скажи ему.
Она говорила это так, будто я должна была испугаться и снова отдать всё: дом, деньги, голос, себя — лишь бы у них не поднялось давление.
— Нет, — сказала я.
Отец поднял голову.
— Что нет?
— Я не буду просить Мирона молчать.
Тишина стала плотной. В соседнем помещении пискнула микроволновка. Левицкий взял расписку, копию моего пропуска, выписку, распечатку объявления, которую нашёл Данило, и аккуратно сложил в папку.
— После обеда поеду, — сказал он. — Хотите — приходите и объясняйте сами. Не хотите — ждите вызова. Мне без разницы.
Отец впервые не нашёл, чем придавить. Не кричал, не махал руками. Просто сидел и смотрел на папку, где его «семейный вопрос» стал чужим заявлением…
