На улице мама догнала меня у машины Данила. Снег под ногами превратился в мокрую кашу, я едва не поскользнулась у бордюра.
— Олеся, подожди. Ну давай без полиции, а? Какая разница, как это называется. Ты же понимаешь, отцу нельзя волноваться. И Назар… Ну дурак он, но брат же.
— Он взрослый.
— Вернём мы. Часть сейчас, часть потом. Ты только помоги. У тебя же есть накопления, машина. Дом твой остался. Чего ты ещё хочешь?
Я открыла дверцу машины, но не села.
— Чтобы вы перестали считать моё своим.
Мама скривилась.
— Красиво говоришь. А мы тебя растили.
— Растили. Значит, должны понять.
Я закрыла дверцу обратно. Мне нужно было сказать это стоя, не из машины.
— Я помогу не вам. Я помогу закрыть часть долга, чтобы Мирон не остался совсем без денег. Но только под расписку, с датой, суммой, данными сторон и графиком возврата.
Мама тут же подалась ко мне, глаза у неё блеснули надеждой.
— Ну вот, видишь, ты же хорошая девочка.
— И остальное будет на Назаре и отце, как решит следствие, а потом суд, если до этого дойдёт.
Лицо у неё снова стало жёстким.
— То есть ты нас всё равно сдаёшь?
— Нет. Вы сами себя сдали.
Через неделю я продала старую машину. Не ту, которую жалеют до слёз, а обычную рабочую машину, на которой ездила по объектам, возила рулетки, папки, сапоги для грязи и мешки с мелочами для ремонта. Покупатель нашёлся быстро, мужчина из соседнего района. Он торговался у капота почти час. Я уступила немного, потому что спорить уже не было сил.
Деньги я передала Левицкому в счёт погашения части ущерба. Не наличными в коридоре, не «потом разберёмся», а через договор. Данило дал контакты юриста, тот составил всё коротко и понятно.
Отец сидел у юриста с видом человека, которого посадили на чужой стул. Мама рядом перебирала край платка. Назар опоздал.
— Пробки, — бросил он, даже не извинившись.
— Садитесь, — сказал юрист.
Я поставила подпись только там, где было написано, что деньги переданы Левицкому в счёт долга семьи Мельник, а Степан Мельник и Назар Мельник обязуются вернуть мне эту сумму по графику. Мама сначала попросила вписать её «для порядка», потом испугалась и замолчала.
Отец взял ручку.
— Родную дочь в кредиторы записала, — процедил он.
— Вы сами принесли мне этот договор, — сказала я.
— Мы просили по-семейному.
Я посмотрела на расписку, лежавшую в папке.
— По-семейному уже было.
Бумага была белая, чистая, без чужих подписей за меня. Назар подписывал последним. Долго листал несколько страниц, будто там могло спрятаться спасение.
— А почему с меня столько? — спросил он. — Я же не всё брал.
Мама вздрогнула.
— Назарчик, ну ты же понимаешь…
— Нет, не понимаю, — перебил он. — Деньги мне дали, да. Но мужика отец привёл. Пусть отец и отвечает.
Отец медленно повернул к нему голову.
— Я для тебя взял.
— А я просил дом продавать? Я просил помочь. Вы помогли, теперь сами разбирайтесь.
Мама смотрела на сына, и лицо у неё стало старым. Не уставшим — именно старым. Будто она только сейчас увидела, кого всё это время закрывала собой. Она открыла рот, потом закрыла. Ничего не сказала.
Левицкий забрал свой экземпляр договора и коротко кивнул мне.
— Спасибо, что не спрятались.
— Я и так слишком долго бегала за чужой правдой, — ответила я.
Юрист поднял глаза, но промолчал. Хороший был юрист: лишнего не говорил…
