Назар не звонил мне первым уже давно. Обычно отвечал через раз, коротко, как будто я требовала у него не разговор, а налог. В тот момент я сидела в маленьком кабинете Данила. На столе лежали копии билетов, свежая выписка из реестра и расписка, где вместо моей подписи красовалась чужая размашистая линия. За окном таял грязный снег, вода стучала по подоконнику.
Данило поставил телефон на громкую связь и молча кивнул.
— Лесь, ты чего молчишь? — голос у Назара был злой и вымотанный. — Мне тут из турфирмы звонят, говорят, доплата нужна, карта не проходит.
— При чём тут я?
— Мать сказала, ты всё устроила и теперь нас топишь.
— Я ничего не устраивала. Ты получил деньги за мой дом?
Он шумно выдохнул. Где-то рядом хлопнула дверь. Потом послышалась музыка — курортная, липкая, из какого-то кафе.
— Слушай, ну отец дал.
— Что дал?
— Деньги. Сказал, ты в курсе. Что дом всё равно пустой стоит.
Данило взял ручку и написал на листке: «Не дави. Пусть говорит».
Я смотрела на эти слова, держала кружку с давно остывшим чаем и старалась говорить ровно.
— Сколько он дал?
— Да откуда я знаю. Часть сразу, часть потом обещал. Мне путёвку нужно было закрыть, номер поменяли, там доплата. Ты же понимаешь, раз уж поехали.
— Не понимаю.
Он помолчал.
— Девятьсот там было, кажется.
— Отец сказал, что это задаток?
— Только ты, Лесь, не делай вид, что не знала. Мать сказала, ты разрешила.
Данило включил старый диктофон и показал пальцем на телефон. Внутри у меня стало не легче — просто ровнее, будто я перестала падать и наконец упёрлась ногами в землю.
— Назар, повтори, кто сказал, что это задаток.
— Отец, — сорвался он. — Ну отец, чёрт! Он сказал: возьмём у мужика, потом Олеся подпишет. Я-то при чём? Я вообще на море был. Меня сейчас крайним сделают, да?
— Деньги ты взял?
— Взял, — выдавил он. — Но не я же дом продавал.
Данило выключил запись только после того, как Назар ещё раз назвал отца, мать и задаток. В кабинете стало тихо. Из коридора доносился спор с курьером из-за коробки рекламных буклетов. Обычный рабочий день продолжался, как будто у меня в руках не появилась нитка, за которую можно было вытянуть всю их ложь.
— Теперь к Левицкому, — сказал Данило. — Только спокойно. Пусть говорят сами.
Встречу назначили на понедельник. Левицкий выбрал свой складской офис у рынка. Не кафе, не квартиру, не подъезд. Рабочее место с камерами у входа и женщиной на проходной, которая записывала всех в тетрадку. Мне это было важно. Я уже не верила словам, которые нельзя потом положить на стол.
Отец пришёл первым, в серой куртке, с аптечным пакетом в руке. Увидел меня, Данила и Левицкого, остановился у двери.
— Это что за сборище?
— Разговор, — сказал Левицкий. — Садитесь, Степан Иванович.
Мама вошла через минуту. Платок у неё съехал набок, сумку она держала перед собой, словно ею можно было закрыться от всего сразу. Назар приехал последним — загорелый, в тонкой куртке не по погоде. На лице у него была не вина, а обида.
Левицкий положил на стол расписку, копию выписки из реестра и мой пропуск с командировки. Потом достал телефон.
— Я записываю разговор. Все слышали?
— Да ладно, Мирон, — отец усмехнулся, но сел тяжело. — Мы же люди. Зачем это?
— Потому что я уже один раз поверил людям, — ответил Левицкий. — Хватит.
Мама посмотрела на меня.
— Лесенька, ну скажи ты ему. Мы ошиблись. Кто не ошибается? Мы же не чужие.
Я не ответила. На столе лежали бумаги, и впервые за все эти дни мне не нужно было уговаривать кого-то поверить: бумаги говорили сами. Но главное ещё не прозвучало…
