Пока я была в командировке, родители продали мой дом ради отдыха брата, не зная, какую ошибку совершили

Палец завис над экраном, и мне впервые стало страшно не от того, что отец рассердится, а от того, как легко он сказал вслух всё то, что раньше пряталось за семейными словами. Не просил, не объяснял, не извинялся. Он распоряжался: соседку не трогай, покупателю соври, в полицию не ходи. И в этом распоряжении уже не было ни отцовской заботы, ни даже привычной грубости. Там была только уверенность, что я опять отступлю.

Через минуту написал Данило: «Левицкий злой. Завтра подаёт заявление, если не будет движения. Надо собирать всё сегодня».

Я ответила: «Приезжай».

К обеду у дома остановилась его машина. Он вошёл с папкой под мышкой, ругнулся на лужу у крыльца и сразу спросил:

— София?

Я покачала головой.

— Всё?

— Всё.

— Чёрт, — сказал он и провёл ладонью по лицу. — Ладно. Значит, без неё.

— Без неё ничего нет.

— Есть. Просто хуже.

Он разложил на кухонном столе бумаги: копию расписки, сохранённый снимок объявления, мою переписку с матерью про цветы, билеты, рабочие письма, пропуск с объекта, отметки о командировке.

— Это держи отдельно, — сказал Данило, постучав ногтем по пропуску. — В день, когда якобы ты заранее всё подписывала, тебя в городе не было. Это важно.

— Они скажут, что я разрешила по телефону.