Я не нашлась, что ответить. Этот вопрос был простой, почти соседский, сказанный без пафоса, но он ударил туда, куда не попадали ни отцовские крики, ни мамины вздохи. Меня действительно никто не жалел. Меня считали удобной: крепкой, работающей, способной вытерпеть ещё одно «надо».
Я сфотографировала новый замок, мешки на веранде, калитку. Данило приехал на маленькой серой машине, которую называл рабочей лошадью. Вышел, посмотрел на замок и не стал задавать лишних вопросов.
— К Левицкому завтра утром, — сказал он. — Я договорился на десять.
— Ты сказал ему, кто я?
— Сказал, что собственник хочет поговорить.
— И?
— Сначала посмеялся. Потом спросил: «Собственник по какой версии?»
— Отлично.
— Ничего отличного, — сухо сказал Данило. — Но он хотя бы согласился.
Ночь я провела в своей съёмной квартире. Родители звонили по очереди, я не отвечала. В половине второго от мамы пришло: «Не ломай Назару жизнь». Следом: «Отцу плохо, давление скачет». Я поставила телефон на беззвучный и достала папку с документами на дом: договор купли-продажи, выписка из реестра, квитанции, акт передачи. Утром мне не пришлось ничего искать.
Возле оптовой базы у рынка стояли грузовики с овощами, мужчины в тёмных куртках курили у ворот. Пахло капустой, мокрым картоном и соляркой. Я пришла с Данилом, но в кабинет вошла первой.
Мирон Левицкий оказался невысоким, плотным, с короткой стрижкой и усталым лицом человека, который не любит, когда его обводят вокруг пальца. На столе лежали накладные и кружка с надписью «Шеф».
— Вы Олеся? — спросил он.
— Да. Дом мой.
— Интересно, — сказал он. — А ваш отец говорил, что вы в курсе.
Данило сел сбоку и не вмешивался. Я положила на стол выписку.
— По реестру собственник я. Другого собственника нет.
Левицкий взял лист, пробежал глазами.
— Я не спорю, что на вас. Мне сказали: оформление после вашего возвращения, вы в командировке, попросили родителей заняться показом.
— Я попросила мать полить цветы.
— Красиво звучит.
— Это правда.
— А моя правда вот здесь.
Он открыл папку и достал лист. Повернул ко мне.
Расписка.
Я увидела своё имя, личные данные, старый адрес, сумму — девятьсот тысяч. Внизу стояла подпись. Моя фамилия, но не моя рука.
Я не сразу взяла лист.
— Можно?
Левицкий прижал бумагу ладонью.
— Оригинал не дам. Копию сделаю. Мне тоже не хочется остаться крайним.
— Кто писал?
— Ваш отец принёс уже готовую. Сказал, вы подписали заранее. Мать рядом была.
— Деньги наличными?
— Да.
— Кому в руки?
— Отцу. Он пересчитал. Мать убрала в сумку. Потом мне отдали ключи.
— Я ничего не подписывала.
Левицкий откинулся на спинку стула.
— Тогда у вас семейные разборки. А у меня деньги. Если дом не продаётся, я пишу заявление на всех. На вашего отца, мать и на вас тоже, потому что в расписке ваше имя.
Данило чуть подался вперёд.
— Мирон, она была в командировке.
— Докажет — хорошо. Я деньги отдал, ключи получил, сделку мне обещали. Мне теперь нужен дом или задаток.
— Дом вы не получите, — сказала я.
Он впервые улыбнулся, но без веселья.
— Уверенно.
— Это мой дом.
— Тогда до завтрашнего обеда объясните мне, кто возвращает деньги. Иначе я иду с этой распиской куда надо.
Данило тихо попросил:
— Дайте ей время.
— Я уже дал. С пятницы жду. Материалы купил, людей на крышу нашёл.
Он включил старый принтер. Тот загудел и выплюнул копию с серой полосой посередине. Левицкий написал на листе «КОПИЯ» и протянул мне.
На улице Данило закурил, хотя раньше при мне не курил.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— Что не успел раньше поднять объявление.
— Ты не должен был.
— Всё равно мерзко. Цена была такая, что любой риэлтор понял бы: или срочно, или мутно.
Серая полоса на копии прошла прямо через чужую подпись моим именем. Я сложила лист пополам.
— София Андреевна видела передачу ключей, — сказала я.
— Отлично. Сегодня к ней. Запишем спокойно, что она видела.
— Она не откажется.
Данило посмотрел на меня. В его взгляде было сомнение, но он промолчал…
