София Андреевна ждала у калитки. В этот раз без платка, волосы собраны заколкой, лицо напряжённое. Увидев Данила, она насторожилась.
— Это мой знакомый, — сказала я. — Он помогает.
— Ну ладно, только быстро. У меня суп на плите.
Данило включил запись.
— София Андреевна, расскажите своими словами, что видели в пятницу.
Она кашлянула, поправила кофту.
— После обеда подъехала машина, чёрная, марку не помню. Из неё вышел мужчина. Потом пришли Степан с твоей матерью. Они открыли калитку твоими ключами, в дом заходили. Потом Степан у калитки передал мужчине связку. Ещё сказал что-то вроде: «Замок меняйте, дочь согласна».
Я закрыла глаза на секунду. Не заплакала — просто закрыла, чтобы внутри всё не качнулось.
— Вы готовы повторить это, если потребуется? — спросил Данило.
— Готова. Чего мне бояться? Я видела, значит, видела.
— Спасибо, — сказала я.
София Андреевна взяла меня за руку. Пальцы у неё были сухие, в муке.
— Держись, девочка. Дом твой. Я же помню, как ты доски таскала, как крышу латали. Не они его покупали.
Данило сохранил запись и переслал мне. Маленький серый прямоугольник в чате. В нём было больше правды, чем во всех маминых сообщениях за последние дни.
Мы вышли на дорогу. Новый замок блестел на калитке. Левицкий ждал деньги или дом. Родители ждали, что я испугаюсь. А у меня впервые появилась не только догадка, не только злость, а чей-то прямой голос, сказанный вслух.
Только я ещё не знала, как быстро этот голос заставят замолчать.
На следующий день я пришла к Софии Андреевне с пакетом пряников. Она сама вечером сказала: «Заходи, Олесенька, чай попьём, я ещё раз всё расскажу». Я стояла на площадке, слушала, как за дверью шаркают тапки. Щёлкнул замок, потом цепочка.
— Кто там? — спросила она тонко.
— Это я. Олеся.
Цепочка снялась. Дверь открылась на ладонь. Из квартиры тянуло супом, телевизор бубнил передачу про врачей.
— Нельзя мне, Олесенька, — сказала соседка и не пустила меня дальше порога.
— София Андреевна, вы же сами позвали. Вы сказали, что видели отца у калитки.
— Видела, — она быстро посмотрела мне за спину, на лестницу. — Ну и что?
— Как это «что»?
Она сильнее прижала дверь плечом.
— Твоя мать приходила.
Пакет зашуршал у меня в руке.
— Когда?
— Утром. Села на табуретку, воды попросила. Потом говорит: «Не лезьте, София Андреевна, в нашу семью. Олеся вспыльчивая, наговорит, а нам тут жить».
— И вы поверили?
— Я не судья, девочка.
— Вы свидетель.
— Да какой я свидетель? — сердито дёрнула она подбородком. — Старуха с больными ногами. Ты меня куда потащишь? В заявления? В суды? Мне оно надо?
— Они взяли деньги за мой дом.
— Твоя мать сказала, что не продали. По-семейному разберётесь.
— Она вам угрожала?
София Андреевна замолчала. В телевизоре кто-то громко заговорил о давлении. Соседка повернула голову к кухне, будто её там кто-то звал, хотя жила она одна.
— Сказала, что Степан может обидеться, — выдавила она. — Что он дом сторожил, пока ты по командировкам ездила. Ещё сказала… да ладно, не важно.
— Важно.
— Что я одинокая и мне с соседями ругаться ни к чему.
— Вы же мне написали, что у дома чужие, — сказала я. — Одно сообщение. Я тогда на работе чуть с ума не сошла.
— Забудь.
— Не могу.
— Можешь, — голос у неё стал жёстче. — Ты молодая, заработаешь ещё. А мне тут жить. Твоя мать во дворе такое устроит, что я потом хлеб спокойно не куплю.
— То есть вы теперь ничего не видели?
Она отвела глаза.
Я поставила пакет на коврик.
— Возьмите пряники.
— Не надо мне, Лесь, пусть лежат.
Внизу хлопнула подъездная дверь. Соседка вздрогнула и дёрнула дверь на себя. Цепочка звякнула. Я осталась на площадке одна, с пустыми руками…
