Её оформили так быстро, будто бумаги ждали заранее. Кто-то не просто сообщил. Кто-то был готов.
Камера оказалась одиночной: железная кровать, тонкий матрас, серое одеяло, маленькое окно с решёткой под потолком. До тошноты знакомый набор. Даже запах был прежний — сырость, металл, дешёвое моющее средство и чужое отчаяние, въевшееся в стены сильнее краски. Тело отреагировало раньше сознания: плечи сами сжались, дыхание стало короче, ладони легли так, будто их снова могли приказать вывести за спину.
Марина легла, закрыла глаза и стала думать не о страхе, а о фактах.
Первое: сообщение о ней ушло почти сразу после появления в офисе. Второе: скорость задержания означала заранее выстроенную связь. Третье: Клим её не выдал, хотя мог. Четвёртое: за ним следят, значит, Остап уже знает — брат вернулся живым. До совета директоров оставалось несколько дней. Всё, что будет происходить теперь, станет попыткой выиграть время.
Через два часа пришёл адвокат. Молодой, собранный, в дорогом костюме, с портфелем, набитым бумагами.
— Макар Литвин, — представился он. — Меня нанял Бойко.
Он сел напротив, открыл папку.
— Ваш статус сложный. Формально вы числитесь беглой осуждённой. Но появились основания для пересмотра дела по новым обстоятельствам.
— Какие обстоятельства?
Он положил перед ней лист.
— Первые документы по земельной схеме. В цепочке есть Денис Горобец.
Марина смотрела на напечатанную фамилию. Не в памяти, не в ночных прокрутках, не в собственном бессилии — на бумаге. С датами, связями, реквизитами.
— Этого хватит?
— Чтобы начать процедуру — да. Для немедленного освобождения — пока нет. Но Бойко просил передать: он не уедет, пока вы здесь.
— Это неразумно.
— Возможно. Но он сказал именно так.
Адвокат ушёл, а Марина ещё долго лежала неподвижно. Правда оказалась не за стенами мира. Она всё это время была рядом — в документах, переводах, фамилиях, подписях. Просто никто не хотел её искать.
О том, что брат жив, Остап знал ещё после ночного звонка. Утром он выпил кофе, поставил чашку точно в центр блюдца и позвонил своему человеку в региональном офисе.
— Сообщи о Савчук.
Потом подошёл к панорамному окну и посмотрел на город. Пятьдесят с лишним лет жизни. Почти три десятка — рядом с Климом в одном деле. Сначала перевозки, потом склады, строительство, холдинг, биржа, большие кабинеты, чужие улыбки. Клим всегда был лицом компании: умный, убедительный, опасный тем, что замечал несостыковки. Остап оставался тенью — схемами, цифрами, решениями, о которых не говорят при журналистах.
Так работало, пока Клим год назад не начал задавать вопросы о дальних земельных участках. Не обвинял. Просто спрашивал: кто посредники, почему цена такая, откуда цепочка. Остап тогда ответил что-то про рынок и внутренние процедуры. Клим кивнул и замолчал. А когда Клим замолкал, он думал. Остап знал это лучше многих.
План появился не сразу. Остап не называл его убийством. Он называл это устранением неопределённости. Зимний лес, мороз, исчезновение во время поездки. Без тела поиски могли тянуться долго. Через несколько дней совет директоров оформил бы его контроль. Всё выглядело бы чисто.
Но Клим выжил. И рядом с ним оказалась женщина, чьё старое дело тянулось к той же земельной схеме. Остап открыл ноутбук, нашёл материалы по Марине Савчук и остановился на фамилии Горобца. Если Клим начнёт вытаскивать её приговор, он доберётся до участков, посредников, подставных фирм и подписи Остапа.
Он взял другой телефон и набрал номер.
— Денис, мне нужна встреча. Сегодня…
