Жизнь без прикрасОткрывать я его не стала. Села на нижнюю ступеньку, направила фонарь на бидон. Три года каждые выходные я приезжала сюда, лезла за огурцами, стояла от него в полуметре и ворчала на проросшую картошку. А он всё стоял.
Четырнадцать миллионов, 152 семьи. Женщина с коляской. Мамины валенки и мои ночи над калькулятором.
Через открытый люк упал свет: наверху стояла мама с лампой.
— Не трогай.
— Я не трогаю, мам.
— Знаю. Это я так. Три года себе говорю: «Не трогай». Привыкла уже.
Я выбралась на кухню, мама закрыла за мной люк. Мы постояли над погребом молча. Всё, о чём ещё можно было говорить, оставалось там, внизу, под картошкой, и ждало.
Ночь прошла на старом пружинном диване на веранде. Я не спала. Наверху, в мансарде, дышала Соня; мама в комнате тоже не могла уснуть — скрипела кроватью, вставала попить, ложилась опять. За забором стрекотали кузнечики, а я складывала одно с другим.
Владимир велел увезти меня на две недели. Путёвку купили, я уехала, однако явился он лишь на четвёртый день. Он ждал подтверждения: мы действительно в санатории, домой внезапно не вернёмся, засады в квартире нет.
И тут я вспомнила вопрос про корпус. В четверг Лидия Григорьевна выспрашивала у меня, куда мы едем и надолго ли. А я отвечала, словно анкету заполняла: «Сосновый склон», две недели. Опер. Она, наверное, закончила разговор со мной и сразу другой номер набрала. Потом, через три дня, написала внучке про корпус — проверяла, чтобы убедиться: ребёнок на месте, с ним мать, квартира пуста.
Лидия Григорьевна, которая три года при всех на поминках твердила, что я сына в воду загнала. Она сама потребовала могилу, чтобы было куда прийти. И приходила, с цветами, с платочком.
В шесть утра я оделась и вышла на кухню. Мама сидела с чашкой.
— Я в город. К свекрови.
— Зачем?
— В глаза ей посмотрю.
— Ира, а если он у неё?
— У матери прятаться не станет, не такой дурак. Но она знает, где он. — Я взяла ключи. — Если что, Журбе звони. Номер тебе на холодильнике оставлю. Соню за ворота не пускай.
Свекровь жила в двухкомнатной квартире на втором этаже старой пятиэтажки. На лестнице пахло кошками и жареной картошкой. Я долго держала кнопку звонка, прежде чем она открыла: халат, бигуди, а лицо такое, будто я ей давно задолжала.
— Вот и ты. Что понадобилось в девять утра? Думала, ты в санатории сидишь. На его деньги.
— Войти дадите?
— Зачем? Не убрано у меня.
Я всё-таки вошла. Запереть дверь передо мной она не решилась. Три года ей было нужно, чтобы я приходила и слушала, поэтому и не запирала.
Порядок в комнате был. Но среди серванта, ковра, иконы в углу и портрета Владимира с чёрной лентой появились новые вещи. Прежде три года здесь ничего не менялось; теперь на месте старого телевизора висел плоский, едва не на полстены. Коробку конфет на серванте я видела впервые и языка надписи на ней не знала. К холодильнику был прикреплён магнит с морем и пальмами; буквы на нём золотились.
Лидия Григорьевна проследила за моим взглядом.
— Клавдия, соседка, с отдыха привезла.
— И телевизор Клавдия?
— Его я на пенсию купила. Накопила. А тебе что? За три года ни копейки от тебя не видела. Внучку не возишь, зато теперь явилась, мент, телевизоры у меня пересчитывать.
Я без разрешения села у стола. Она осталась стоять.
— Лидия Григорьевна, когда он вам впервые позвонил?
Даже не вздрогнула. Столько времени выговаривала мне одним и тем же голосом — им же сейчас и ответила, сложив руки на животе.
— Ты что плетёшь? Кто мне звонил? Напилась? Сын мой в воде, а она…
— Он вчера в два часа дня был у меня в гостиной. Я видела запись: четырнадцать минут, крупно, со звуком. Без кепки он провёл по лицу рукой — вот этим движением. — Я провела рукой от лба к подбородку. — Потом прямо в камеру посмотрел.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.