Жизнь без прикрасЗакричала. Как всегда.
— Да! Живой мой сын! Слышишь, живой! А ты похороны ему с оркестром устроила. Три года цветочки носила, вдову изображала, пока он в чужом доме у моря за копейки в подвале посуду мыл. От кого скрывался? От тебя и таких, как ты! Это ты заставила его живым себя похоронить. Довольна теперь?
— Когда он позвонил?
— На Пасху он объявился! — Она ткнула пальцем в мою сторону. — Год прошёл после его исчезновения. С кладбища вернулась, телефон звонит, номер чужой. Беру — он: «Мама, не плачь. Я живой. Только никому не говори». И я молчала с того звонка. Я мать! Должна была тебе сообщить, чтобы ты его сразу сдала? Ты бы сдала, тебе служба всегда важнее мужа.
— Деньги он вам присылал?
— Присылал, и правильно делал. Мать не бросил, не то что некоторые. Дважды в год через людей передавал. На телевизор хватило. Что такого? Ты бы мне его купила?
— А люди эти, которые деньги приносили…
— Оттуда приезжали, с моря.
Она оборвала себя. Я не торопила. За три года работы с неблагополучными семьями, слушая враньё пьяных матерей, я научилась ждать, пока сами договорят.
— Он там не один, — продолжила она уже без крика, со злорадством. — Марина у него. Двадцать семь лет, красавица. Не то что ты, вечно погоны да сапоги. Любит его, из подвала вытащила. Гостевой дом у них теперь. Владимиром Геннадиевичем его там зовут, уважают все. И она ребёнка ждёт, пятый месяц. Настоящий внук у меня будет, не с твоим ментовским характером.
— София — ваша внучка.
— Твоя София. Глядит на меня, как ты, будто я подозреваемая. Сразу это в ней заметила. — Свекровь встала. — Ещё что? Стыдить пришла? Стыди, пожалуйста. Я сыну жизнь спасла. С тех пор берегла его и дальше буду.
— Про санаторий вы ему сообщили?
— Сообщила.
— И номер корпуса у Сони для него узнавали?
— Узнавала. Он попросил: «Мам, выясни, точно они уехали или нет». Я выяснила. Он имеет право в свою квартиру прийти. Он там ремонт сделал, он там…
Она опять замолчала на полуслове.
— А про то, что под полом, рассказал?
— Ничего такого он мне не рассказывал. Сказал, своё возьмёт.
— Своё?
— Не твоё уж точно. Машину, гараж, страховку — ты и без того всё его загребла.
— А про дачу? От вас он узнал, что мама живёт там одна?
— Сказала, — она выпрямилась. — Ну и что? Он её не обидел. Родню навестил, обратился с просьбой по-хорошему. Не такой он, чтобы твою мать тронуть. Пальцем не тронул!
— Она из-за него ночью трёхлитровой банкой кидалась. Он пригрозил меня посадить, а Соню в детдом отправить. Две недели моя мать жила одна на даче с этой угрозой. Ей шестьдесят шесть лет.
— Сама виновата. Старая дура. Сидела бы тихо.
Я встала.
Три года я оставляла без ответа её обвинения: у могилы, за поминальным столом, по четвергам в телефон. Мент в юбке. Довела. На его деньги живёшь. Позволяла ей это, потому что она мать и потеряла сына. А после того пасхального звонка она знала, что сын жив, и всё равно стояла возле пустой могилы с платочком. Смотрела мне в глаза, обвиняла в его смерти — и знала про женщину у моря, про гостевой дом.
— Лидия Григорьевна, — сказала я негромко, рабочим голосом, когда выяснять уже нечего и остаётся оформить. — Три года вы твердили, что я его в воду загнала. Теперь я знаю: он не тонул. Вы узнали, что он жив, и продолжали обвинять меня у могилы, которую сами заставили устроить. Чтобы ходить было куда. Носили к пустому ящику цветы, плакали передо мной и ребёнком. Я даже не знаю слова для такого. Подлость — и то не то. В Уголовном кодексе этого нет.
— Вон пошла.
— Ухожу. — Я взяла ключи. — А вы позвоните ему. Сейчас, даже моего ухода не ждите. Передайте, что я всё узнала, видела запись и у вас побывала. Пусть знает.
— Зачем?
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.