Жизнь без прикрасМама повернулась ко мне.
— А там мешок, — продолжила мама. — Прозрачный такой, вакуумный, в каких одеяла хранят. Набит пачками крупных купюр, всё в банковской упаковке. Витя на них смотрит, я смотрю. Говорю ему: «Зять здесь держал. Раньше варенье в банках стояло, а эти он на чёрный день отложил. Я забыла совсем». Достаю пятьсот, ему даю: «Витя, ты же видишь, стояк сухой. У Жени с балкона натекло, мы ни при чём. Иди». Взял он эти пятьсот и ушёл. Небось до сих пор уверен, что я чокнутая.
— А ты что сделала?
— На пол села, возле ямы. Наверное, час просидела, думала.
Она подошла к столу, но садиться не стала.
— Потом пересчитала, — продолжила мама. — Две ночи на это ушло, четырнадцать миллионов оказалось. Те самые деньги дольщиков, которые Ярош искал. Сижу и соображаю: позвоню тебе, ты приедешь со службы, увидишь. Ты мент, сдавать понесёшь, обязана. Спросят, где взяла. Дома, у себя под полом. Месяц после того, как муж утонул и страховку оставил. Ира, тебя бы тогда сразу закрыли. Он в воде, до него не добраться, а ты вот она. Тридцать лет я на складе отработала, знаю, как выходит: забирают того, у кого нашли, а не того, кто взял. Переложила мешок в сумку на колёсиках, кабачками сверху прикрыла и увезла. Сначала в свою однушку. Когда продала её — сюда, в погреб. В молочный бидон, под картошку.
Я всё сидела, не в силах пошевелиться.
— Мам, я три года его кредиты выплачивала. Миллион с лишним. Ночами остаток считала. Ты ради меня однушку продала, пенсию мне отдавала, зимой здесь в валенках ходила. И всё это время у тебя под картошкой лежало четырнадцать миллионов?
— Лежало.
— Почему же ты не…
— Потому что деньги чужие! — впервые повысила она голос. — Они ни тебе, ни мне не принадлежат. Они у 152 семей отняты. Я этих людей у твоего отдела видела, с плакатами. Женщина с коляской кричала: «Где мои два миллиона? Я квартиру продала!» Мне надо было из мешка взять, твой кредит погасить? Чтобы ты на её деньгах сидела? Ты бы меня за это поблагодарила, Ира?
Я не ответила.
— Ни копейки оттуда не взяла. Каждую осень картошку перебираю, мешок ощупываю. Цел. Думаю, кому отдать, когда, как сделать, чтобы тебя за это не посадили. За три года так ничего и не придумала.
Мама наконец села и снова положила руки на клеёнку.
— А две недели назад он сюда заявился, — продолжила мама. — На это место сел, своё потребовал. Тут я и поняла: теперь можно. Он живой, Ира. Уже не у вдовы под полом деньги обнаружили. Живой мошенник за ними пришёл в квартиру к моей дочери, майору полиции. Значит, отвечать ему. Он украл, а ты его поймала, из санатория, с видеозаписью. Три года ждала, чтобы это его делом стало, не твоим. Уже думала, не дождусь. А он взял да сам пришёл.
Я смотрела на мамину кофту, на серое лицо и руки, которые всё ещё дрожали. Ей шестьдесят шесть. Склад, огуречная банка. Три года возле четырнадцати миллионов под картошкой — и ни копейки себе. А потом камера в сове.
— Мам, он ведь догадается, что это ты забрала. Больше некому. Ты сама говорила, что он не дурак.
— Догадается.
— И сюда придёт.
— Придёт, — кивнула она. — Затем я и звала тебя ко мне, а не домой. Не хочу его одна встречать, с банками своими. Хочу, чтобы ты была рядом и твои приехали. Теперь звони, Ира. Теперь ты свидетель, а не соучастница.
Соня внесла миску, полную малины, с горкой. Поставила между нами, посмотрела по очереди на бабушку и на меня.
— Вы чего? Умер кто-нибудь?
— Наоборот, — ответила мама.
В погреб я спустилась с фонарём, когда Соня уже спала. Семь скользких деревянных ступеней вели в холод, пахнувший землёй и укропом. До самого потолка тянулись полки с огурцами, помидорами, компотами; на бумажных крышках варенья маминым почерком было подписано: слива, июль; малина, август.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.