За два года совместной работы — ни разу. Впервые. Первый знак она пропустила на следующий день после суда.
Марина вошла в курилку на лестничной площадке, тесную, прокуренную, с форточкой, которую не закрывали даже в 30-градусный мороз. И разговор оборвался. Не резко, не демонстративно.
Просто Андрей из отдела общего надзора договорил фразу до точки и замолчал. Оксана из канцелярии затянулась и стала смотреть в форточку. Стажер Кирилл, который обычно здоровался первым и спрашивал про дела, кивнул и вышел, не докурив.
Марина списала это на усталость в коллективе. Конец месяца. Отчеты.
Всем не до болтовни. Второй знак — через неделю. Дело о хищении на заводе передали в архив.
Стандартная процедура. Обвинительное заключение утверждено, приговор вынесен, материалы подшиты, папка уходит на полку. Марина отнесла коробку с томами в архивный шкаф и обнаружила, что ее второй экземпляр обвинительного заключения, тот, который хранился в сейфе кабинета 14, исчез.
Журнал выдачи чист, никто не расписывался. Марина спросила у секретаря. Секретарь пожала плечами.
«Может, при подшивке перепутали, бывает?» Марина проверила. В подшивке второго экземпляра не было. Нигде.
Она хотела написать рапорт, подумала и не написала. Документ мог действительно затеряться при подшивке, такое случалось. Третий знак не был знаком.
Он был звуком. Точнее, тишиной. Прокурор Левченко, с которым Марина работала два года, перестал вызывать ее на планерки.
Не отстранил, не сделал выговор, не сказал ни слова. Просто перестал. Раньше каждый вторник в девять — совещание по текущим делам, пять человек вокруг стола, чай из общего чайника, доклады по очереди.
Теперь Марину не приглашали. Она узнавала о планерке по голосам за дверью кабинета Левченко и по записям в журнале. Ее фамилии в списке участников больше не было.
Февраль пришел с метелью, которая занесла родной город до окон первых этажей. Марина работала над двумя мелкими делами — кражей со склада магазина и подделкой больничных листов. Рутина.
Скука. После завода радиоприемников — как после симфонии слушать капающий кран. 12 февраля ее вызвал Романенко — начальник районной прокуратуры, пятый этаж, кабинет с портретом генерального прокурора над сейфом.
Михаил Павлович Романенко — грузный, лысеющий, с манерой говорить, глядя в бумаги, а не в лицо собеседника. За два года Марина видела его в двух состояниях — раздраженном и равнодушном. Сегодня он был в третьем — торопливом.
Он говорил быстро и не поднимал глаз. «Вот командировочное». Положил на стол бланк.
«Курсы повышения квалификации. Институт усовершенствования работников юстиции. Столица. Три месяца. Выезд двадцать седьмого». Марина взяла бланк.
Подпись стояла. Свежая, синяя. Чернила еще блестели.
Печать районной прокуратуры. Дата — сегодняшняя. Двенадцатая февраля.
«Михаил Павлович, я не подавала заявку на курсы». «Руководство рекомендовало. Билет в кассе».
Плацкарт. Поезд десятый. Родной город — столица.
«Вопросы есть?» Марина открыла рот, но Романенко перебил, не дожидаясь: «Вопросов нет. Свободна».
Он смотрел в бумаги. На краю стола справа от телефона лежал клочок бумаги. Не казенный бланк, а обрывок тетрадного листа в клетку.
Марина увидела карандашные цифры. Восемь, тридцать семь, дальше двадцать семь, ноль два и после черточки девятнадцать сорок. Цифры были написаны крупно, торопливо, с нажимом.
Романенко заметил ее взгляд и накрыл записку ладонью. «Свободна, Марина Сергеевна». Марина вышла, закрыла дверь.
Записка не задержалась в голове, мало ли какие цифры у начальника на столе. Номера дел, даты совещаний, рабочий мусор. Она спустилась в свой кабинет и впервые за три недели почувствовала что-то похожее на радость.
Столица. Курсы. Это означало рост.
После курсов можно было претендовать на должность старшего следователя, а через два-три года — на перевод в областную прокуратуру. Марина достала из ящика стола чистую тетрадь, чтобы записать, что взять с собой, и начала список. Кодексы.
Блокноты. Методички. И копии материалов дела о хищении.
Не те, что в архиве, а свои рабочие. Черновики допросов, схемы движения деталей, хронология, выписки из накладных. Следователь всегда хранит личные копии ключевых дел.
Привычка, привитая на стажировке. Если спросят на курсах про практику, будет что показать. Вечером двадцать шестого, за день до отъезда, Марина паковала чемодан.
Квартира на центральной улице, третий этаж. Комната, кухня, коридор. Батарея гудела ровно.
Из кухни бормотало радио, диктор с бодрым баритоном читал рапорт о досрочном выполнении плана одного завода. Марина сложила вещи. Свитер, юбка, сменная блузка, туфли, теплые сапоги.
Хотя в столице февраль мягче, чем в родном городе, но мало ли. Достала из материного шкафа шаль. Теплую, шерстяную, с бахромой, пахнущую нафталином и детством.
Мать подарила шаль на распределение: «В столицу поедешь — накинь, там сквозняки в учреждениях». Пустая серая казенная папка легла на дно чемодана.
Рабочие копии допросов, схемы и выписки из накладных завода Марина сложила в казенную сумку вместе с блокнотом. Кодексы положила в чемодан поверх пустой папки.
Защелкнула замок. Щелчок сухой и короткий, как точка в конце предложения. Телефон зазвонил в девять вечера.
Марина сняла трубку. «Алло». — «Марина Сергеевна?»
Мужской голос. Незнакомый. Ровный, без выражения, будто мужчина зачитывал текст с листа.
«Да. Кто это?» Пауза. Две секунды.
Три. Короткие гудки. Марина положила трубку, постояла у телефона.
Холодок прошел между лопатками. Мелкий, быстрый, как сквозняк из-под двери. Потом исчез.
Ошиблись номером. Бывает. В доме шесть квартир на один телефонный узел.
Путаница. Дело обычное. Она вернулась к чемодану…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
