Подняла крышку проверить, все ли на месте. Папка, кодексы и вещи. Закрыла.
И остановилась. Рука легла на крышку, но не защелкнула. Суд.
18 января. Зал. Приговор.
Роман Черненко спокоен. Слишком спокоен. Мужчина в каракулевом пальто в последнем ряду.
Прокурор Левченко у стены. Быстрый тихий разговор и взгляд. Тот взгляд, отведенный.
Впервые за два года. Мысль мелькнула. Как вспышка фар за окном ночью.
Секунду видно все, потом опять темнота. Связь между пальто в зале суда и взглядом прокурора. Между исчезнувшим вторым экземпляром обвинительного заключения и внезапными курсами в столицу.
Между тишиной в курилке и запиской на столе Романенко. Марина увидела эту связь на полсекунды. Ясную, отчетливую, холодную.
И отпустила. Потому что связь означала, что система, которой она служила, развернулась против нее. А в это поверить было нельзя.
Не сейчас. Не накануне столицы. Не после первого серьезного дела, выигранного честно и по закону.
Она защелкнула чемодан. Второй щелчок, такой же сухой и короткий. Утром 27 февраля Марина вызвала такси до вокзала.
Городской вокзал, каменный, с колоннами, с часами над входом, которые всегда спешили на три минуты. Касса, билет, перрон. Поезд 10-й, следующий из родного города в столицу, стоял у второй платформы.
Длинный состав, 14 вагонов, зеленых, с инеем на ступеньках. Марина нашла свой вагон, восьмой. Проводница у входа, немолодая, в синей шинели, с журналом в руках, проверила билет и кивнула.
«Место 37-е, боковое нижнее. Белье получите у меня», — сказала проводница. Марина поднялась по ступенькам.
Нашла свое место. Убрала чемодан под полку. Пустая серая папка лежала в чемодане, на дне, под вещами.
Чемодан был тяжелым и надежным. Перрон за окном начал двигаться. Медленно, плавно, как будто не поезд тронулся, а город решил отъехать в сторону.
Провожающие махали руками. Мальчик в ушанке бежал вдоль вагона и стучал варежкой по стеклу. Кому-то своему.
Часы над входом показывали 19.43. Три минуты вперед, как всегда. Родной город уплывал. Марина смотрела в окно и думала о столице, о курсах, о том, что через три месяца вернется старшим следователем и возьмется за новые дела, серьезные, настоящие, достойные того, чему она учится.
Она думала о карьере, о росте, о справедливости, которая работает, если работать честно. Она не думала о записке на столе Романенко. Не думала о голосе в телефонной трубке.
Не думала о взгляде прокурора в коридоре суда. Не думала о том, что в здании областной администрации, в кабинете на первом этаже, человек в эту минуту положил телефонную трубку, повернулся к окну и сказал негромко, ни к кому не обращаясь.
«Все. Едет».
Степаныч разбудил ее в шесть утра следующего дня. Почти сутки он не трогал ее, давая телу оправиться после мороза и потрясения.
Не голосом, а стуком железной кружки о край печки. Марина открыла глаза и сразу поняла, где находится. Потолок низкий, бревенчатый, с темными пятнами копоти.
Тулуп на плечах. Запах махорки и березового дыма. Будка.
Сорок седьмой километр. Ночь. Поезд.
Все вернулось разом, не мыслями, а ощущением. Мороз, шпалы, темнота, фонарь в лицо. Лязг засова на тамбуре.
«Чай», — сказал Степаныч. Поставил кружку на табурет рядом с лежанкой. Кипяток, черный, без сахара.
«Пей. Пойдем через двадцать минут». — «Куда?» — «В поселок. Три километра. Там полиция». Марина села.
Ноги болели. Тупая, ноющая боль в ступнях, как будто их всю ночь сжимали тисками. Пальцы на ногах двигались, значит, обморожения не было.
Или было, но легкое. Она сделала глоток чая. Горло обожгло, но тепло пошло вниз, и тело отозвалось.
Руки перестали дрожать. Степаныч стоял у двери, уже одетый. Телогрейка, валенки, шапка-ушанка с завязанными под подбородком клапанами.
За окном будки серый рассвет. Ни солнца, ни света. Просто темнота стала чуть бледнее, и стали видны контуры.
Деревья, столбы, рельсы, уходящие в обе стороны. «Степаныч, — Марина поставила кружку, — вчера по телефону. Что сказал дежурный?» Старик помолчал. Потом ответил не ей, а куда-то в сторону двери. «Ничего не сказал. Принял и положил трубку. Только голос у него поменялся, когда я фамилию твою назвал. Был обычный, стал осторожный. А я в таких вещах не ошибаюсь». Больше он на эту тему не говорил. Марина допила чай и встала.
Натянула сапоги, подсохшие за ночь, но задубевшие, жесткие. Пальто, шарф. Тулуп Степаныч забрал обратно, молча, без объяснений.
Свой. Единственный. Три километра до поселка они прошли за сорок минут.
Степаныч шел впереди широким ровным шагом, не оглядываясь. Марина за ним, стараясь попадать в его следы на утоптанном снегу вдоль насыпи. Рассвет разгорался медленно, бледный зимний, без тепла…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
