У воды город раскрывался иначе. Широкая река лежала перед ней тёмной тяжёлой полосой, почти неподвижной, будто сдерживала в себе всё, что люди не успели сказать. Оксана стояла у парапета и впервые за день позволила мыслям отойти от заявлений, схем и юридических формулировок. Но они всё равно возвращались к одному имени.
Это имя она не назвала Шевчуку. Пока. Не из желания скрыть, не из слабости и не из благодарности. Ей нужно было понять, что оно означает, прежде чем передавать его кому-либо ещё. В документах по фонду была старая компания с неприметным названием «Гранит Плюс». Она давно ликвидирована, формально мёртвая строка в архиве. Но в прошлом эта компания участвовала в создании промежуточной структуры, через которую проходили деньги в схеме Савчука.
Оксана проверила учредителей. Три фамилии. Две ничего не значащие. Третья — Богдан Ярославович Дорошенко.
Этот момент она запомнила почти телесно: экран ноутбука, бледный свет позднего вечера, чашка, к которой она так и не притронулась, внезапная неподвижность в пальцах. Фамилия Дорошенко не могла оказаться там случайной опечаткой. Она была написана официально, сухо, без всякой драматургии. Именно от этой сухости по спине прошёл холод. Документ не обвинял. Документ просто соединял его имя с тем, что она уже не могла считать чистым.
Она перечитала выписку трижды. Сверила даты регистрации, ликвидации, пересечения по документам. Ошибки не было. Её партнёр. Человек, который полтора года назад пришёл к ней без предупреждения, положил папку на стол и сказал, что три человека независимо друг от друга посоветовали обратиться к ней. Человек, которому она доверяла в делах больше, чем кому-либо в этом городе. Человек, давший ей восемь процентов и место за столом, где решались настоящие вопросы.
Теперь он был не просто партнёром. Он стал частью узла, который ей предстояло распутать.
Оксана не спешила делать выводы. Документ не равен вине. Компания могла быть старой пассивной инвестицией. Дорошенко мог вложиться, не контролируя дальнейшее движение средств. Мог не знать, чем пользовались люди вокруг этой структуры. Мог. А мог и знать. Неопределённость была неприятнее обвинения. С обвинением можно спорить. С неопределённостью приходится работать.
Ветер шевелил волосы у висков. Где-то вдалеке прошёл прогулочный катер, поздний для такой погоды, и его огни на мгновение дрогнули в воде. Оксана думала о том, что заявление уже подано, но имя Дорошенко в нём пока не прозвучало. Это давало ей несколько часов — не для того, чтобы спрятать факт, а для того, чтобы поставить перед человеком прямой вопрос.
Она не боялась потерять партнёрство. Потеря денег, позиции, даже большого проекта была неприятна, но не смертельна. Невыносимым было другое — стать человеком, который знает и молчит, потому что так выгоднее. В её жизни уже был период, когда она слишком долго не называла вещи своими именами. Возвращаться туда она не собиралась.
Дорошенко не был для неё другом в бытовом смысле, они не делились семейными историями и не говорили о личном. Но в делах между ними возникло редкое доверие: без ласковости, без лишних улыбок, построенное на точности и выполненных обещаниях. Именно поэтому разговор с ним казался труднее любого официального заявления. Бумагу можно отправить. Человеку нужно смотреть в глаза. А Оксана знала цену взглядам, в которых вдруг рушится прежнее представление о тебе.
Она достала телефон и набрала Дорошенко. Он ответил на третьем гудке.
— Оксана Мироновна, слушаю.
— Богдан Ярославович, мне нужно поговорить с вами лично. Сегодня, если возможно.
Пауза была короткой, но в ней прозвучало понимание.
— Срочно?
— Да.
— Через два часа. Знаете ресторан «Северная звезда» в старом районе?
— Найду.
— Жду.
Она отключилась и ещё немного смотрела на воду. Теперь вечер имел направление. Ей предстоял разговор, после которого прежняя ясность либо вернётся, либо исчезнет окончательно. И она уже знала: если исчезнет, придётся действовать так же, как всегда, — не громко, не красиво, а правильно…
