Ресторан оказался именно таким, какой мог выбрать Дорошенко: тихий, без показной роскоши, с плотными скатертями, хорошей едой и расстоянием между столиками, достаточным для разговора без свидетелей. Он уже сидел у окна, в тёмном костюме, с чашкой кофе и сложенной газетой. Когда Оксана подошла, поднялся, дождался, пока она сядет, и без вступлений сказал:
В этом выборе места тоже был его характер. Никаких отдельных кабинетов с тяжёлой помпезностью, никаких демонстративных жестов богатого человека. Просто стол, за которым можно говорить тихо и быть услышанным. Оксана отметила, что газета перед ним лежит ровно, но не раскрыта: он ждал её не между делом, не в промежутке, а полностью сосредоточившись на предстоящем разговоре. Это было важно, хотя ничего ещё не объясняло.
— Рассказывайте.
Она рассказала всё. Сначала о Савчуке, о фонде, о цепочке компаний, о заявлении, которое Шевчук уже подготовил и подал. Потом о «Гранит Плюс»: дата регистрации, ликвидация, роль компании в промежуточной структуре, его фамилия среди учредителей. Она не смягчала, не обвиняла, не подбирала формулировок, чтобы облегчить ему восприятие. Документы не становятся добрее от вежливости.
Дорошенко слушал молча. Лицо оставалось неподвижным. Только один раз, когда прозвучало название «Гранит Плюс», по нему прошла едва заметная тень — слишком быстрая, чтобы назвать её страхом, но достаточно ясная, чтобы Оксана её увидела.
Когда она замолчала, он взял чашку, поднёс к губам и поставил обратно, так и не отпив.
— Вы пришли ко мне до того, как передали это имя дальше.
— Да.
— Почему?
— Потому что хочу знать правду. Один документ — ещё не вся картина. За полтора года работы с вами у меня не было оснований считать вас нечестным человеком. Но теперь есть факт, который нельзя игнорировать.
Он смотрел на неё долго. Другой на его месте, возможно, попытался бы возмутиться, надавить авторитетом, спросить, как она смеет. Дорошенко только кивнул.
— Справедливо. Тогда слушайте.
Он рассказал, что «Гранит Плюс» появилась шесть лет назад по инициативе его давнего партнёра Остапа Климовича Бойко. Человека, которому Дорошенко доверял много лет и которому, как выяснилось позже, доверять не стоило. Бойко предложил вложиться в несколько структур пассивно: небольшая доля, перспективные направления, участие без оперативного контроля. У Дорошенко тогда было достаточно своих проектов. Он вложил средства, не вникая в ежедневное управление. Через три года компания закрылась. Бойко сказал: не пошло, свернули. Через некоторое время он умер от сердечного приступа. История казалась законченной.
Дорошенко говорил не оправдываясь. Скорее, восстанавливал старую цепочку, которая для него самого давно потеряла значение и теперь возвращалась с неприятной ясностью. Иногда он останавливался, вспоминал дату, уточнял фамилию юриста, который тогда готовил бумаги, морщился, когда понимал, как легкомысленно всё это теперь звучит. Для человека его масштаба небольшая пассивная доля могла быть строкой в длинном списке. Для проверки — ниткой, ведущей к узлу. И оба они понимали эту разницу.
— О том, что эта компания использовалась в схеме Савчука, я не знал, — сказал Дорошенко. — Или, точнее, сейчас могу сказать только так: я не помню ни одного документа, который указывал бы на это прямо.
— Вы спрашиваете, верю ли я вам?
— Спрашиваю.
— Я вас слушаю. Это не то же самое.
На его лице появилось что-то похожее на уважение. Тихое, тяжёлое, без улыбки.
— Верно.
— Богдан Ярославович, если ваши слова подтвердятся документами, ваша позиция может быть защищена. Но фамилия в старой структуре создаёт реальный риск. Особенно теперь, когда заявление уже в надзорном органе. Я не собираюсь вас топить. Но и молчать не стану. Моя позиция одна: полная правда. Кого бы она ни касалась.
— Что вы предлагаете?
— Сегодня же обратиться к адвокату. Подготовить добровольное объяснение по «Гранит Плюс» и по Бойко. Передать всё, что у вас есть: договоры, переписку, финансовые следы. Это не гарантия отсутствия вопросов. Но это разница между человеком, который сотрудничает, и человеком, которого застали врасплох.
Он молчал.
— И второе, — продолжила Оксана. — Мне нужно понимать, продолжаем ли мы работать вместе. Если ваши объяснения подтвердятся, я остаюсь в проекте. Если нет — выхожу по условиям договора. Без скандала, но окончательно.
Дорошенко опустил взгляд на скатерть.
— Я строил это тридцать лет.
— Именно поэтому защищать нужно правильно.
Он поднял глаза. В них была усталость, но не поражение.
— Вы правы. Я позвоню адвокату сегодня.
За окном шёл дождь — настойчивый, ровный, осенний. Некоторое время они молчали.
— Оксана Мироновна, — сказал он наконец, — за полтора года я не видел человека, который повёл бы себя так, как вы сейчас. Большинство промолчали бы, чтобы не потерять долю. Или сразу ударили бы, чтобы выглядеть чистыми. Вы пришли и сказали в лицо.
— В нашу первую встречу вы уже говорили, что это редкость.
— Говорил. И, похоже, не ошибся.
Они допили кофе и расстались на улице коротко, без лишних слов. Оксана шла под дождём и понимала: ближайшие недели будут тяжёлыми. Савчук нервничает. Андрей зол. Дорошенко под вопросом, пусть и не без надежды. А работа всё равно не остановится. Проекты не ждут, клиенты не ждут, жизнь не ставится на паузу только потому, что вокруг становится опаснее…
