Очнулся Павло только ближе к середине следующего дня. Голова раскалывалась, во рту пересохло так, будто он наглотался золы. Он не открывал глаз и, забывшись, простонал:
— Ксано… воды бы…
Ответа не было. Тогда он разлепил веки и увидел на полу ружье. Память вернулась не сразу, а кусками: баня, Левко, ствол, белое лицо жены, младенец у нее на руках, пыльная дорога, испуганные соседи. Павло сел, обхватил голову руками и застонал уже иначе — не от похмелья, а от того, что случившееся нельзя было сделать небывшим.
Неделя после этого расползлась в один мутный день. Он больше не пил, но и жить толком не мог. Работа валялась, печь остывала. Он ходил по комнатам и всюду натыкался на Оксану: ее гребень, лента, кружка с трещиной, пеленка на лавке. Сначала хватал эти вещи и бросал обратно, потом решил выбросить все. Казалось, если убрать следы, боль тоже отступит.
Он сгребал с полок мелочи, открывал ящики, вытряхивал узелки. В нижнем ящике комода лежала медицинская карта ребенка. Павло уже занес руку, чтобы швырнуть ее в общую кучу, но взгляд зацепился за запись. Он наклонился ближе. Прочитал раз. Потом второй. В бумаге сухо и ясно значилось: мальчик родился недоношенным, срок — тридцать, самое большее тридцать одна неделя.
Кровь отхлынула от лица. Если ребенок недоношенный, если врачи сами это написали, значит, все слухи рушились, как трухлявый забор. Значит, мальчик мог быть его сыном. Нет, не мог — был. Павло вспомнил крохотное тельце в одеяльце, тревогу врачей, Оксанины слезы облегчения. Он задыхался, не понимая, как не увидел очевидного раньше.
Через несколько минут он уже несся к дому Левко. Тот, как оказалось, пил не просыхая вторую неделю. Павло ворвался в избу, схватил его за грудки и, едва сдерживаясь, потребовал назвать хоть одного человека, с кем Оксана якобы изменяла. Левко поднял мутные глаза и криво улыбнулся, будто чужая беда все еще грела его.
— Что, дошло? — пробормотал он.
В комнату влетела его мать. Она повисла на руках Павла, плакала, просила не губить непутевого сына и вывалила правду: Оксана никого не водила, никому не улыбалась, никого к себе не подпускала. Левко сам лез к ней, пока Павло был на службе, а она прогнала его так, что тому стыдно стало жить. Вот он и выдумал грязь — из зависти, злобы и больного самолюбия.
Левко вдруг засмеялся тонко и зло. Кричал, что Оксана должна была выбрать его, что он любил ее сильнее, а она ждала своего солдата и потому была дурой. Павло уже не слушал. Он выбежал на улицу и помчался к соседнему поселку, где жила строгая тетка Оксаны. Ему казалось: сейчас он упадет перед женой на колени, лишь бы она услышала.
Но опоздал. Тетка открыла дверь, выслушала его с побледневшим лицом и сухо сказала, что племянница собрала вещи и уехала. Возможно, в город. Возможно, еще дальше. Дверь захлопнулась, а Павло остался стоять перед ней, впервые ясно поняв, что прощение не лежит на пороге и не ждет того, кто сам его растоптал…
