Оставшись один, Павло пил уже не за работу. Он заливал в себя жгучую горечь, надеясь, что вместе с ней погаснет боль. Не погасла. Чем темнее становилось за окном, тем ярче в голове вспыхивали слова Левко. «Чужой». «Под утро». «Вся деревня». Они крутились и слипались в один черный ком.
Дом через двор казался ему вражеским. Там спала Оксана, там в колыбели дышал мальчик, там должна была быть радость, а теперь будто ждал приговор. До рассвета Павло просидел в предбаннике, то хватаясь за голову, то снова наливая. Когда за окнами посерело и где-то заскрипели ворота, он поднялся.
Ноги слушались плохо. Из старого сундука в сарае он достал охотничье ружье. С ним, шатаясь, пошел к дому. У калитки его заметила баба Палажка, известная тем, что могла из одного вздоха сварить целую историю. Она ахнула, прижала платок к груди, а через несколько минут из соседних дворов уже выглядывали лица.
Павло ворвался в комнату и ткнул холодным стволом в бок спящей жене.
— Вставай.
Оксана открыла глаза сразу. Испуг в них мелькнул, но тут же уступил место напряженной твердости. Она села и первым движением заслонила колыбель.
— Павло, ты пьян. Положи ружье. Ляг, проспись, а потом поговорим.
Он засмеялся коротко, зло, сам себя не узнавая.
— Собирай свое барахло. И его забирай. В моем доме чужому отродью места нет.
Оксана побледнела. Брови ее дрогнули, губы сжались.
— Ты сейчас о своем сыне говоришь?
— О моем? — Павло почти взвизгнул. — Не смей. Нашлись люди, открыли глаза. Довольно из меня дурака делать.
Она смотрела на него долго, будто пыталась найти в перекошенном лице хоть что-то от прежнего мужа. Не нашла. Потом тихо спросила:
— Левко, да? Это он тебе «глаза открыл»?
Павло не ответил. Молчание оказалось красноречивее крика. Оксана кивнула, будто в ней что-то окончательно сломалось, и начала собирать вещи. Руки у нее дрожали, но двигалась она быстро: пеленки, бутылочки, детская рубашонка, свой платок. Мальчик проснулся, тонко всхлипнул, и она прижала его к груди.
Через деревню Павло гнал жену под ружьем. Оксана шла босая по пыльной дороге, держа младенца, и голову держала прямо, словно за спиной был не ствол, а пустой ветер. Люди шептали, кто-то просил Павла одуматься. На окраине он обернулся и выстрелил под ноги толпе. Все шарахнулись. Тогда он толкнул Оксану прикладом и хрипло приказал убираться, пригрозив, что убьет, если она вернется.
Потом он пришел обратно в опустевший дом, переступил порог и рухнул на пол. Сон навалился тяжелый, черный, без снов, без милости. Он еще не знал, что в тот рассвет выгнал не жену с ребенком, а последнюю живую часть собственной души…
