Потом начались поиски. Павло ездил в ближайшие города, расспрашивал знакомых, заходил туда, где могла появиться молодая женщина с младенцем, просил передать весточку. Он обходил людные места и больничные дворы, спрашивал осторожно, настойчиво, но чаще получал пожатие плечами. Оксана словно растворилась. Ни письма, ни слуха, ни случайной встречи.
С каждым месяцем в нем становилось меньше сил и больше тишины. Дом, в котором когда-то звенел ее смех, превратился в пустую коробку. Соседи здоровались через губу, а некоторые и вовсе отворачивались. Деревня помнила то утро слишком хорошо. Даже те, кто прежде поддакивал слухам, теперь смотрели на него с осуждением, будто в их собственных словах не было ни капли вины.
Весной Павло ушел на лесной кордон. Работа егеря оказалась для него спасением. Лес не спрашивал, не шептался за спиной, не мерил человека чужими пересудами. В лесу было проще: вот тропа, вот след, вот сломанная ветка, вот нарушитель. С годами он привык к одинокой избушке, печному дыму, долгим обходам и молчанию. Почти двадцать лет прошли так, будто кто-то сложил их в один серый мешок.
Но в деревню иногда все равно приходилось спускаться. Вот и теперь Павло Данилыч шел в магазин: на следующий день местное начальство обещало привезти помощника. Молодого практиканта отправляли всего на лето, однако и такая подмога была кстати. Браконьеры в последние годы распоясались, уходили глубже, ставили ловушки, стреляли без страха. Павло еще держался, но возраст давал о себе знать: где раньше хватало упрямства, теперь приходилось беречь дыхание.
В магазине он молча купил крупы, хлеба, соли, тушенки, чаю — всего понемногу, чтобы не стыдно было кормить городского парня. Женщины притихли, когда он вошел, но стоило отвернуться, снова зашуршали голосами. Павло сделал вид, что не слышит. На обратной дороге сумка оттягивала руку, а он думал лишь о том, чтобы новичок оказался не ленивым и не болтливым. Лес быстро проверяет человека на прочность…
