Утром к кордону подкатил старенький зеленый внедорожник. Из него с трудом выбрался Роман Игнатьич, человек из местной администрации, который любил распоряжаться громко, а ходить по лесу не любил вовсе. Он потянулся, крякнул, оглядел сосны и довольно сказал, что у Павла тут не жизнь, а благодать: воздух такой, что хоть ложкой ешь.
— Где парень? — нахмурился Павло Данилыч. — Ты же говорил, привезешь помощника. Или он по дороге передумал?
Роман Игнатьич хитро дернул усами.
— Не передумал. У развилки вышел. Сказал, хочет пешком дойти, местность посмотреть.
— Пешком? — Павло насторожился. — Городской ведь. Заблудится еще.
— Этот не заблудится. Всю дорогу меня вопросами замучил: где ручей, где старая просека, какие тропы звериные, где чаще нарушители ходят. Вон, смотри, уже идет.
По тропе действительно приближался высокий парень с рюкзаком. Шел уверенно, не спешил, но и не плелся. Плечи широкие, взгляд прямой, открытый. Подойдя, он поздоровался, назвался Богданом, поставил рюкзак у крыльца и прежде чем сесть за стол, спокойно вымыл руки у рукомойника. Павло это отметил. Мелочь, а многое говорит о человеке.
За обедом Богдан ел с хорошим аппетитом, но не суетился. Рассказывал, что по дороге заметил свежий лосиный след, услышал дятла у старой просеки, увидел, где кто-то недавно свернул с дороги между деревьями. Слова у него были не книжные, а внимательные. Павло слушал и понемногу оттаивал: парень смотрел на лес с уважением, почти с любовью.
Сработались они быстро. Через месяц Павло Данилыч уже звал его сынком — сначала случайно, потом все чаще. Богдан не обижался, только улыбался. Говорили мало, в основном по делу: где проверить просеку, какие следы свежие, куда сместились звери. Вечерами, за чаем, парень обмолвился, что живет с матерью в большом городе, что у него есть невеста и мечта, о которой он пока молчит. Павло не выпытывал. Сам он тоже молчал о прошлом: стыд не становился легче от слов.
И все же рядом с Богданом ему было спокойнее, чем с кем-либо за долгие годы. В парне чувствовалась простая надежность. Павло ловил себя на том, что ждет его шагов во дворе, вопросов, негромкого смеха. Иногда сердце сжималось: таким, наверное, мог бы вырасти его сын, если бы судьба не была переломана человеческой глупостью и чужой завистью…
