— думала она. — Это даже не жестоко. Для жестокости есть человеческое слово. А здесь… здесь будто людей не было вовсе».
О Романе она почти не думала. Где он был? Испугался? Ушёл? Или тоже знал? А если кто-то снимал всё на телефон? Эта мысль ударила так сильно, что Лиза едва не согнулась пополам.
Она шла по пустым улицам и плакала. Не тихо, не красиво, а так, как плачут, когда внутри что-то ломается без звука.
Дома она открыла дверь своим ключом, прокралась в ванную, долго стояла под водой, будто могла смыть с себя не только чужие прикосновения, но и саму память. Потом легла и провалилась в тяжёлый, больной сон.
Когда Лиза проснулась, Марина Павловна уже ушла на работу. Дома был только Артём.
— Ну что, выпускница, как погуляла? — спросил он, когда сестра вошла на кухню и налила себе кофе.
Лиза поставила чашку на стол и вдруг разрыдалась.
Артём растерялся:
— Лизка, ты чего? Тебя кто-то обидел?
Она кивнула, закрывая лицо руками.
— Кто?
Но вместо ответа плакала всё сильнее.
— Да что случилось-то? — голос брата стал глухим.
С трудом, сбиваясь, задыхаясь от стыда и боли, Лиза рассказала ему о выпускном. Чем дальше она говорила, тем страшнее становилось лицо Артёма.
— Вот же твари, — выдохнул он. — Сколько раз говорили, что этих четверых надо давно отправить в закрытое учреждение для трудных подростков. Но нет, все боялись портить показатели. Дождались.
Он прошёлся по кухне, сжал кулаки.
— Маме скажешь?
— Я боюсь, — прошептала Лиза. — У неё сердце, давление… Она не выдержит.
— Она не выдержит, если узнает от чужих. Ты понимаешь? Такие вещи по городу расползаются быстро. А ещё надо идти в полицию.
— Нет, — Лиза резко подняла голову. — Только не это. Мне стыдно.
— Стыдно должно быть не тебе, — сказал Артём. — Но я понимаю, почему ты так чувствуешь. С мамой я поговорю сам, если хочешь.
— Пожалуйста, — попросила она. — Только… полиция…
Но к вечеру он всё-таки убедил её: молчать нельзя.
Марина Павловна, узнав правду, сначала словно окаменела. Потом закрыла рот ладонью, застонала и села, будто ноги перестали держать.
— Господи… — прошептала она. — Деточка моя…
Потом в её глазах появилась такая ярость, какой Лиза никогда в них не видела.
— Этого нельзя оставлять. Слышишь? Нельзя. Мы идём в полицию.
Они пошли.
Но там их встретили не сочувствием, а усталыми взглядами, кривыми усмешками и таким тоном, будто Лиза пришла не просить защиты, а доставлять неудобства.
«Лучше бы мы не приходили», — думала она, сидя на жёстком стуле.
Разговор длился почти два часа. Её расспрашивали о каждой детали. Вопросы звучали так, словно она не пострадавшая, а обвиняемая. С каждым новым уточнением Лизе казалось, что её снова раздевают перед чужими глазами, только теперь словами.
— Вы могли сами дать им повод?
