Судебные и следственные дела тянулись месяцами. Были заседания, объяснения, запросы. Меня несколько раз вызывали давать показания. В коридорах пахло бумагой, мокрой одеждой и дешевым кофе из автомата. Лена сидела рядом, сгорбившись, теребила ремешок сумки. Один раз Павел прошел мимо нас, даже не посмотрев. Только усмехнулся краем губ.
Лена побледнела. Я взяла её за руку.
Она посмотрела на наши пальцы, потом на меня.
— Ты можешь не держать, — прошептала она. — Я заслужила.
— Сейчас я держу не за прошлое, — сказала я. — А чтобы ты не упала.
В итоге сделку, которую пытались подготовить, признали несостоявшейся еще на стадии проверки, риелторская переписка стала доказательством давления, а материалы по угрозам и незаконному использованию персональных данных пошли отдельным производством. Павел получил последствия не мгновенные и не сказочные, но реальные: запрет на приближение, финансовые претензии кредиторов уже без прикрытия моей квартиры, потерю работы после внутренней проверки, а позже — обвинение по нескольким эпизодам мошеннических действий. Его знакомый юрист тоже перестал быть таким уверенным, когда выяснилось, что звонил мне с угрозами под запись.
Самым трудным было не это.
Самым трудным было снова научиться пить чай с дочерью на одной кухне.
Иногда мы разговаривали нормально: о садике, о ценах, о том, что Артем научился выговаривать «самосвал». Иногда между нами вдруг вставала та ванная, мокрый пальчик, фраза про квартиру — и обе замолкали. Лена тогда вставала, шла мыть посуду, терла одну тарелку слишком долго. Я делала вид, что перебираю крупу.
Прощение оказалось не дверью, которую можно открыть одним движением. Оно было похоже на старую лестницу: ступенька, скрип, остановка, снова ступенька.
Весной мы поехали на кладбище к Николаю. Лена давно там не была. Она купила белые хризантемы, хотя знала, что отец любил простые гвоздики. У могилы она долго молчала, потом вдруг опустилась на корточки и сказала:
— Пап, я чуть маму без дома не оставила.
Ветер шевелил сухую траву у оградки. Артем собирал камешки в пластиковое ведерко.
Лена закрыла лицо руками.
— Я не знаю, видел ты или нет. Но она нашла твою записку. Ты опять всё предусмотрел. А я… я была дурой.
Я стояла рядом и не мешала ей плакать.
Потом достала из сумки сложенный лист — копию той самой просьбы Николая не отдавать жилье при жизни. Мы положили её не на могилу, конечно, а просто подержали вместе. Бумага шуршала на ветру.
— Он тебя знал, — сказала Лена тихо. — Знал, что ты всех пожалеешь.
— И тебя знал, — ответила я. — Знал, что тебе нужна будет мать, а не моя квартира.
Она посмотрела на меня, и впервые за долгое время в её глазах не было защиты. Только боль и благодарность.
— Мам, я больше никогда…
