Олеся впервые посмотрела на него без открытой враждебности.
— Объясните это ему.
— Я объясняю всем.
Мирон Степанович резко встал.
— Мне не нужен суд. Я хочу знать, правда ли это моя внучка.
— Тогда действуем без рывков, — спокойно ответил Коваленко. — Проверяем записи регистрации брака, рождения и смерти, поднимаем архив смены фамилии. Биологическое подтверждение возможно через тест родства. Только добровольно, только с письменным согласием законного представителя.
— Моим согласием, — уточнила Олеся.
— Конечно. Вы мать.
— А если я откажусь?
— Тогда у Мирона Степановича останутся сомнения, а у девочки — неоформленная связь с семьей отца. Но решение все равно за вами.
Олеся посмотрела на Софию. Девочка раскрыла альбом и водила пальцем по рисунку, где мужчина с кистью держал за руку маленькую девочку.
— Я не продаю ребенка за фамилию, — сказала Олеся.
— Никто сделки не предлагает, — ответил юрист.
— Пока.
— Хватит думать, будто я собираюсь купить вас, — резко бросил Мирон Степанович.
— А что мне думать? — Олеся подняла на него глаза. — Утром я была горничной, которую вы почти выгнали из-за ребенка. Через час вы говорите, что она ваша внучка. Потом появляется юрист. Со стороны это похоже не на семью, а на опасность.
Коваленко мягко поднял руку, останавливая спор.
— Олеся Романовна права в одном: все произошло слишком быстро. Мирон Степанович, вам придется спрашивать, ждать и принимать отказ. Иначе вы потеряете их сегодня же.
Хозяин подошел к каминной полке, взял бронзовую лошадку, которую недавно разглядывала София, и поставил на стол перед девочкой.
— Это стояло у Назара в детской. Он просил настоящую лошадь, а я купил фигурку. Сказал, что мечты нужно уменьшать до размера стола.
София провела пальцем по гриве.
— Папа не любил маленькие мечты?
Мирон Степанович промолчал. Олеся ответила за него:
— Он любил рисовать большие.
— Вы знали мальчика из этого дома, — добавила она, обращаясь уже к хозяину. — А я знала мужчину, который ночами писал при кухонной лампе, потому что в комнате спала дочь. Он зашивал рукав ниткой другого цвета, чтобы купить Софии ботинки. Он мог полчаса стоять у витрины художественного магазина и уйти с одним карандашом. Не потому, что хотел доказать вам бедность. Потому что жил как мог.
— Значит, он ненавидел меня сильнее, чем я думал.
— Нет. Это было бы проще. Думаю, он боялся снова оказаться для вас неправильным.
Эта фраза остановила Мирона Степановича. В ней не было обвинительного крика, только точность, от которой нельзя укрыться.
— Он работал ночами, оформлял витрины, писал портреты за смешные деньги, реставрировал рамы, — продолжила Олеся. — Мы расписались без гостей. Когда родилась София, он гордился тем, что сам вписал себя отцом, больше, чем любой проданной работой.
Мирон Степанович слушал и видел другой вечер: Назар с папкой набросков в руках, его собственный голос — «художников много, наследник у меня один», сыновий ответ — «значит, наследника у тебя больше нет», хлопок двери, Соломия, выбежавшая из спальни и остановившаяся у пустого коридора.
— Соломия знала, что он сменил фамилию? — спросил Коваленко.
— Нет, — глухо сказал Мирон Степанович. — Она умерла раньше.
Олеся подняла глаза.
— Он часто говорил о Соломии Андреевне, только не называл матерью. Говорил, была женщина, которая умела слышать цвет.
Ирина Павловна едва заметно улыбнулась.
— Она правда так говорила.
Коваленко собрал бумаги.
— Мне нужно снять копии. Оригиналы останутся у вас. Потом подготовлю запросы. Тест родства — только в лаборатории и только при вашем письменном согласии.
— До проверки никто не говорит Софии, что этот дом теперь ее дом, — сказала Олеся. — Никаких обещаний, подарков, разговоров о наследстве.
Мирон Степанович хотел возразить, но юрист опередил:
— Разумное условие.
— Я сам решу, что говорить в своем доме.
Олеся поднялась.
— Тогда мы уходим.
Коваленко повернулся к хозяину.
— Вот видите? Одно старое слово — и вы опять у порога.
Мирон Степанович сжал губы.
— Хорошо. Никаких обещаний ребенку. Никакого давления на вас.
— И если тест подтвердит родство, это не значит, что вы будете распоряжаться нами.
— Я постараюсь понять.
Ирина Павловна отвела Олесю и Софию в комнату рядом с зимним садом. Там стояла кровать, шкаф, письменный стол и диван. София сразу подошла к окну.
— Мам, тут деревья близко.
— Мы не остаемся навсегда.
— А на сегодня?
— На сегодня, может быть.
— Папа бы здесь рисовал.
Олеся отвернулась и набрала Катерину Литвин. Подруга ответила сразу, но после первых слов долго молчала.
— Отец Назара жив, — сказала Олеся. — Фамилия Гордиенко. Он богатый. Тут юрист. Хотят проверить бумаги и сделать тест.
— Забирай Софию и уходи, — прошептала Катерина. — Ничего не подписывай без независимого специалиста. Копии не отдавай. И картины не показывай без расписок. Ящики в подвале на месте, но память о Назаре им не отдавай.
Олеся посмотрела в сад. Мирон Степанович стоял у каменной скамьи возле закрытого зимнего сада. Из окна он уже не казался владельцем огромного состояния. Скорее человеком, который заблудился в собственном дворе и вдруг понял, что все дорожки ведут к одной запертой двери…
