Олеся опустилась на стул. София, игравшая карандашами у стола, подняла голову.
— Мам, что такое высокая?
Мирон Степанович подошел к ней и остановился на шаге, не решаясь приблизиться без разрешения.
— Это значит, что я правда твой дед.
София подумала и сказала:
— Тогда не кричи на маму.
Он кивнул.
— Не буду.
Телефон в руке Олеси завибрировал. На экране всплыло сообщение от Катерины: «Вадим снова приезжал. Хотел купить картины. Сказал, что всякое бывает. Все записала. Он не остановится».
Мирон Степанович увидел, как изменилось ее лицо.
— Что случилось?
Олеся протянула телефон Коваленко. Юрист прочитал и сразу попросил:
— Перешлите запись мне. Оригинал пусть Катерина сохранит. Ничего не удалять.
— Он угрожал? — спросил Мирон Степанович.
— Пока это давление, — ответил юрист. — Зафиксируем. Не будем размахивать этим как оружием, пока есть законный путь.
— Я же говорила, — сказала Олеся. — Он не даст нам спокойно жить.
— Вадим не имеет над вами власти.
— У него есть злость. Иногда этого хватает, чтобы испортить жизнь сильнее любой власти.
София перебирала карандаши и время от времени поглядывала на Мирона Степановича. После слов о дедушке новое родство словно требовало проверки. Он хотел подойти ближе, но снова остановился. Еще вчера он приказывал оставить ребенка у ворот, а сегодня боялся сделать шаг без разрешения.
— Картины нужно перевести в защищенное помещение, — сказал Коваленко. — Не к Катерине и не сюда без охраны. Лучше арендовать комнату при галерейном складе, оформить акт приема и поставить сигнализацию.
— Я не хочу прятать жизнь Назара по чужим кладовкам.
— Это временно.
— До чего?
Мирон Степанович будто очнулся.
— До выставки?
Ткач, стоявший у портрета, поправил очки.
— А вы думали оставить эти работы в ящиках? Ваш сын писал не для подвала.
Олеся резко обернулась.
— Никто не будет делать из его смерти событие для богатых гостей.
— Я не о приеме, — мягко ответил искусствовед. — Я о праве художника быть увиденным.
Мирон Степанович смотрел на картину, где сын изобразил его спиной к окну.
— Он всю жизнь хотел выставку.
— Тогда начнем с имени, — сказал Ткач. — Не Гордиенко. Левченко. Так он выбрал.
Олеся ожидала возражения, но Мирон Степанович кивнул.
— Под фамилией матери.
Вечером они сидели в библиотеке. Коваленко подготовил договор хранения картин и согласие Олеси на профессиональную опись без права продажи. Катерина присоединилась по видеосвязи и потребовала, чтобы в акт включили каждый холст, даже те, где краска осыпалась по краям.
— Я вашему миру не доверяю, — сказала она с экрана. — Сегодня плачут, завтра оценят и увезут.
— Правильно не доверяете, — ответил юрист. — Документы для этого и нужны.
Мирон Степанович почти все время молчал. Когда бумаги подписали, он вышел в коридор и остановился у закрытой комнаты Назара. Ключ лежал у него в ладони с утра, но повернуть замок он решился только теперь.
Комната пахла пылью, старой бумагой и высохшей краской. На письменном столе стояла чашка с трещиной. В шкафу висел школьный пиджак. В нижнем ящике лежали тетради, папка с рисунками и конверт без марки. Ирина Павловна вошла следом и включила бра.
— Соломия Андреевна просила ничего здесь не трогать. Потом вы запретили открывать.
— Я запретил, чтобы не вспоминать.
— Вы запретили всем остальным тоже.
Он не ответил. В конверте оказалось письмо. Бумага пожелтела, чернила сохранили резкий наклон строки.
«Отец, я ушел не из упрямства. Ты говорил, что сын должен быть полезным, будто любовь к нему зависит от того, насколько он удобен в твоих делах. Я хотел писать, а ты слышал в этом позор. Мама просила тебя хоть раз посмотреть мои работы без насмешки, но ты видел не картины, а непослушание. Не ищи меня через помощников. Не присылай денег. Не требуй возвращения туда, где любовь выдавали как должность. Если когда-нибудь я приду к твоим воротам, открой дверь не наследнику, а сыну».
Мирон Степанович дочитал молча. Ирина Павловна отвернулась к книжной полке.
— Он оставил это для меня, — сказал хозяин.
— Теперь вы прочли.
Он сложил лист, но пальцы не слушались.
— Позовите Олесю.
Она пришла через несколько минут. София уже спала в соседней комнате, обняв бронзовую лошадку, которую Мирон Степанович разрешил взять на ночь. Олеся прочитала письмо медленно, и с каждой строкой ее лицо становилось строже.
— Теперь я понимаю, почему он называл себя сиротой при живом отце. Он не верил, что вы услышите.
— Да.
— Почему вы не позвали его к Соломии Андреевне перед смертью?
Мирон Степанович опустился на стул.
— Я сказал себе, что он сам выбрал чужую жизнь. Что моя гордость важнее последней просьбы Соломии. Потом она умерла, а я продолжал злиться, чтобы не признать трусость.
Олеся не стала его утешать. Ей было жаль его, но не сильнее, чем Назара.
— Это письмо останется Софии, когда она вырастет. Пусть знает, что отец молчал не от равнодушия.
— Останется. Я сделаю копию, оригинал передам вам.
Он положил письмо на стол между ними. Оно было легче любой картины и тяжелее всех вещей в доме…
