На следующий день картины перевезли в охраняемое помещение при небольшой галерее. Галерист Демьян Борисович Гринюк встретил их у служебного входа. Сначала он говорил слишком уверенно, почти снисходительно.
— Посмотрим, что у вас за семейная находка. Часто родственники после утраты преувеличивают масштаб таланта.
Олеся сжала губы.
— Не называйте Назара находкой.
Гринюк поднял ладонь.
— Извините. Профессиональная привычка звучит хуже, чем должна.
Первый ящик открыли в чистом зале с белыми стенами. Демьян Борисович осматривал полотна молча. После пятой работы перестал поглядывать на часы. Перед портретом Софии попросил поставить дополнительный свет. У картины с кабинетом стоял особенно долго, потом сказал тише:
— Это нужно показывать.
— Можно? — переспросил Мирон Степанович.
— Нужно. Но выставку нельзя строить на вашем раскаянии. В центре должен быть Назар: его выбор, его фамилия, его живопись. Иначе вы все испортите.
Ткач кивнул.
— Название уже напрашивается. «Фамилия матери».
Олеся долго смотрела на черновую этикетку, которую галерист набросал карандашом: «Назар Левченко. Из частного собрания семьи». Ей стало страшно. Пока картины лежали в подвале, они были ее тайным разговором с мужем. На стенах галереи работы превращались в чужой взгляд.
— Я не хочу, чтобы люди шептались возле его боли.
— Они будут смотреть, — ответил Ткач. — Шептаться станут те, кого приведет скандал. Поэтому надо заранее закрыть грязь фактами.
Коваленко уже готовил защитную папку. В нее вошли копии свидетельства о браке, запись о рождении Софии, документ о смене фамилии, заключение о родстве, фотографии Назара за работой, квитанции на холсты, переписка с заказчиками и акт хранения. Отдельно он приложил запись Катерины с угрозами Вадима.
— Это не для публики, — пояснил юрист. — Для защиты. Если начнут распространять ложь, ответим быстро.
Вадим начал раньше, чем ожидали. Через два дня Ирина Павловна принесла Мирону Степановичу распечатку с городского сайта сплетен. Заголовок был грубым: «Горничная с ребенком претендует на миллионы вдовца». В тексте намекали на подложные бумаги, внезапно возникшую внучку и картины, найденные слишком удачно.
Олеся прочла две строки и положила лист на стол.
— Вот почему я не хотела выставку.
— Виновата не выставка, — сказал Мирон Степанович. — Виноват он.
— А люди поверят.
— Не все.
— Достаточно тех, кто будет смотреть на Софию как на наживку.
Коваленко предложил осторожный путь: не жалобное интервью, не оправдание на слухи, а материал в культурном издании, где речь пойдет о художнике, документах и выставке. Так появилась Юлия Мороз. Она приехала в галерею без фотографа, с диктофоном и блокнотом.
— Я не пишу про наследственные драки, — сказала журналистка. — Мне интересен неизвестный автор и причина, по которой его раньше не видели.
Олеся согласилась говорить только о Назаре. Она рассказала о ночных работах, дешевых кистях, комнате с протекающим потолком, рождении Софии, первой проданной зарисовке. Мирон Степанович сидел рядом и впервые слушал чужую версию жизни сына без права перебить.
— Почему Назар не вернулся к отцу? — спросила Юлия.
Олеся посмотрела на Мирона Степановича. Тот ответил сам:
— Потому что отец требовал от него отказаться от себя.
Журналистка записала фразу, но не подняла глаз.
— Вы готовы, что это прочтут?
— Если я снова спрячусь за общими словами, выставка станет ложью.
Подготовка пошла быстрее. Гринюк составил план зала, Ткач написал короткий текст о манере Назара. Олеся отобрала личные работы, которые не могла отдать чужому взгляду: портрет Софии после болезни, маленький лист с больничным окном, несколько слишком домашних набросков. Остальное согласилась показать.
Мирон Степанович тем временем делал то, что раньше оформил бы приказом. Теперь все шло через объяснения, документы и подписи. Коваленко привез нотариуса в дом, но перед этим отдельно поговорил с Олесей.
— Мирон Степанович хочет оформить часть имущества при жизни. Это не покупка вашего согласия. Это защита Софии от недобросовестных наследников и признание статуса семьи Назара.
— Если я приму, Вадим скажет, что был прав.
— Если откажетесь, он найдет другую грязь. Важно не то, что скажет Ратушный, а что будет с ребенком, если завтра с Мироном Степановичем что-то случится.
Олеся попросила время. Вечером она сидела у кровати Софии. Девочка спала с раскрытой ладонью, на которой остался зеленый след от карандаша. В соседней комнате Мирон Степанович обсуждал с юристом защищенный счет, право проживания, завещание и долю в доме. Все эти слова были слишком крупными для женщины, которая неделю назад считала мелочь у кассы.
Она позвонила Катерине.
— Мне кажется, если я соглашусь, то предам Назара. Будто пришла за деньгами.
— Назар хотел бы, чтобы София больше не прятала печенье, — ответила подруга. — Не путай гордость с безопасностью.
Наутро Олеся согласилась, но поставила условия. Все решения оформляются прозрачно. Никаких наличных, никаких устных обещаний. София остается Левченко. Картины Назара не входят в имущество Мирона Степановича и принадлежат наследникам художника. Коваленко записал каждую фразу.
— Разумно.
Мирон Степанович подписал без спора. За его плечом висел портрет Соломии Андреевны. Олеся заметила, что теперь он смотрит на него не как на икону потери, а как на собеседницу, перед которой стыдно лгать.
До открытия выставки оставалось три дня. В галерее пахло свежей краской стен, картоном, кофе и тревогой. Работы Назара уже висели в зале. На дальней стене разместили полотно с фигурой у окна. Мирон Степанович попросил оставить рядом пустое пространство.
— Почему здесь ничего нет? — спросил Гринюк.
— Потому что он написал пустоту рядом со мной. Пусть она останется.
Олеся впервые не возразила. Вечером София подошла к портрету отца. На картине Назар смотрел не на зрителя, а куда-то в сторону, словно слышал зов из соседней комнаты.
— Почему папа здесь большой?
— Потому что теперь его увидят многие, — сказала Олеся.
— А он увидит меня?
Мирон Степанович, стоявший позади, ответил почти неслышно:
— Увидит.
Олеся обернулась. В его голосе не было прежней власти, только просьба остаться рядом с общей болью. Поздно ночью Коваленко позвонили из охранной службы галереи. Он включил громкую связь, потому что в кабинете были Мирон Степанович и Олеся.
— Сработала сигнализация в помещении временного хранения, — сообщил дежурный. — Один человек задержан. При нем нож для срезания полотен и флешка с планом зала.
Олеся побледнела.
— Картины?
— Повреждений не видим. Ждем полицию.
Мирон Степанович уже надевал пальто.
— Кто он?
В трубке послышался шорох, потом охранник сказал:
— Называет себя курьером. Но в телефоне последнее сообщение от контакта «В. Р.»: главное — убрать портрет девочки до открытия.
Олеся закрыла лицо рукой. Не похитить картину, не сорвать выставку, не испортить зал. Убрать именно лицо Софии, написанное Назаром, когда дочь еще спала в старой кроватке у батареи…
