Она почти не помнила, как они добрались до галереи. В машине Мирон Степанович молчал, Коваленко коротко отвечал на звонки, а Олеся смотрела в темное стекло и все время видела одну строку из чужого сообщения: убрать портрет девочки. Казалось, кто-то хотел ударить не по холсту, а по самому доказательству, что Назар любил и был любим.
У служебного входа мигали красные огни. Охранник стоял возле двери, сжимая рацию. За ним на металлическом стуле сидел худой парень в куртке курьерской службы. Руки у него дрожали, но не от холода. На полу лежал опечатанный пакет с ножом для полотен.
— Картины целы? — спросила Олеся вместо приветствия.
— Целы. До зала он не дошел. Камеры все сняли.
Коваленко подошел к полицейским, представился, передал договоры хранения и данные владельцев работ. Он говорил спокойно, без лишних эмоций. Олеся выхватывала отдельные слова: заявление, запись камер, список картин, законные интересы ребенка. Никто не обещал мгновенной расплаты. Все шло строго, сухо, через документы — именно так, как и должно было быть, если они хотели не мести, а защиты.
Мирон Степанович остановился перед портретом Софии. На полотне девочка сидела с карандашом в руке и будто ждала отца.
— Он хотел ударить по ней, — сказала Олеся.
— По всем нам.
— Пусть отвечает законно, — сказал Коваленко, вернувшись ближе к полуночи. — Заявление принято, запись передана, телефон задержанного изъяли по процедуре. Завтра предоставим переписку Катерины и материалы о давлении.
— После такого вы хотите впустить людей? — спросила Олеся.
— Именно после такого. Если отступите, Ратушный получит то, чего добивался.
Мирон Степанович посмотрел на пустой зал.
— Назар снова останется за закрытой дверью.
Эти слова решили все. Утром Юлия Мороз выпустила статью «Без грязи и жалости»: о фамилии матери, неизвестном Назаре Левченко и картинах, которые ждали света. Там были факты: смена фамилии, брак, признанная дочь, подтвержденное родство, заключение Ткача. Публичные намеки на обман лишались почвы.
За завтраком София водила ложкой по тарелке и спрашивала, почему мама надела красивую блузку.
— У папы выставка.
— Там будут люди?
— Да.
— Они не заберут его картины?
— Нет.
— А дедушка будет?
— Будет.
Девочка подумала и серьезно сказала:
— Тогда я возьму кисть.
Старая кисточка Назара лежала в деревянной коробке. Мирон Степанович хотел оставить ее в витрине, но Олеся не стала прятать вещь за стеклом. София держала кисть так бережно, будто несла маленькую свечу.
К вечеру возле галереи собрались гости: искусствоведы, журналисты, молодые художники, несколько людей, когда-то знавших Назара по заказам и мастерским. Катерина стояла рядом с Олесей и при каждом шорохе оборачивалась к двери.
— Не нравится мне эта толпа, — прошептала она.
— Мне тоже. Но Назар стоял бы у стены и делал вид, что ему все равно. А ночью прочитал бы каждую заметку.
В зале включили мягкий свет. На стенах проступили лица, дворы, окна, руки, крыши, портреты жены и дочери. Назар наконец говорил со всеми, хотя сам давно молчал под холодной землей.
Гринюк открыл вечер коротко:
— Перед вами художник, выбравший не громкую фамилию, а собственный путь. Здесь нет биографии, удобной для красивого мифа. Здесь есть живопись, где боль не просит жалости.
Потом вперед вышел Мирон Степанович. В зале стало тише. Лист с подготовленной речью остался у него в кармане.
— Я отец Назара, — сказал он. — И человек, который много лет называл его дар капризом. Мне казалось, сын обязан продолжить семейное дело. Я хотел видеть рядом управленца, наследника, продолжателя. Не художника.
Олеся стояла у портрета Софии и почти не дышала.
— Когда Назар отказался, я поставил условие: дело семьи или изгнание из моей жизни. Он выбрал себя. Я назвал это предательством. Теперь понимаю, кто предал первым.
Катерина сжала руку Олеси.
— Мой сын умер, а я узнал об этом почти через год. Его вдова пришла в мой дом искать работу. Моя внучка стояла у порога с альбомом. Если бы в тот день я снова заговорил приказом, они ушли бы навсегда. Эта выставка не покупает прощения. Здесь только признание. Назар Левченко был художником. Олеся Романовна — его жена. София Назаровна — его дочь и моя внучка.
София подняла голову на слово «внучка». Мирон Степанович посмотрел на нее и впервые при людях улыбнулся без усилия.
Входная дверь открылась. Вадим Ратушный вошел во время паузы. На нем было дорогое пальто, лицо сохраняло уверенность, но глаза быстро пробегали по залу.
— Очень трогательно, — громко сказал он. — Только дядя забыл уточнить, как быстро горничная стала наследницей.
По залу прошел шорох. София прижалась к ноге Олеси. Коваленко уже шел к Ратушному.
— Осторожнее с формулировками.
— Я имею право задавать вопросы.
— Вопросы задают без клеветы.
Вадим усмехнулся.
— Докажите сначала, что эта женщина не знала, к кому устраивается. Может, она специально готовила появление у ворот? Ребенка научили рисунком, историю выучили, картины нашли очень вовремя.
Олеся хотела ответить, но Мирон Степанович поднял ладонь.
— Не надо. Я скажу.
Он подошел к племяннику близко, но голос не повысил.
— Ты знаешь, что ночью охрана задержала человека в галерее?
— Слышал слухи.
— Тогда услышишь факт. Материалы переданы полиции: камеры, сообщения, нож для срезания полотен, попытка добраться до портрета ребенка. Я не обвиняю тебя с трибуны. Этим займутся компетентные органы. Но в моем доме, в компании и рядом с семьей тебе больше нет места.
Лицо Вадима исказилось.
— Семьей? Ты называешь семьей женщину, которую знаешь неделю?
— Я называю семьей вдову своего сына и его дочь.
— А я кто?
— Сын моей двоюродной сестры. И человек, который решил, что наследство важнее ребенка.
Коваленко добавил без нажима:
— По публикациям с ложными сведениями направлены претензии. По угрозам Катерине Литвин есть запись. Дальше общение только через представителей.
Вадим понял, что спектакль не удался. Он посмотрел на Олесю с ненавистью.
— Ты еще пожалеешь, проходимка.
Катерина вышла из-за Олеси и встала между ними.
— Повтори для записи.
Гринюк позвал охрану. Вадим оглядел зал, увидел направленные камеры, стиснул зубы и вышел сам. Дверь закрылась тихо, но его шаги еще долго отдавались в коридоре…
