Пространство под кроватью словно исчезло. Не осталось ни пола, ни пыли, ни тяжелого платья — только признание человека, которому Марина доверила девять лет своей сломанной жизни. Именно Роман был за рулем. Он погубил Олесю, а затем позволил ее сестре принять чужую вину и каждый день казнить себя за то, чего она не делала.
Он приносил фрукты в больницу, гладил Марину по волосам, с ласковой печалью говорил об Олесе. Теперь каждое доброе движение оборачивалось частью обмана. Он поддерживал жертву собственной лжи лишь затем, чтобы она оставалась слабой, благодарной и неспособной усомниться.
— Ладно, пойду к гостям, — первой нарушила тишину Инна. — А ты возьми себя в руки. Еще немного, и станешь мужем убитой горем… невесты.
Она коротко рассмеялась собственной оговорке и добавила, что после этого Роман сможет спать спокойнее. Каблуки простучали к двери. Он еще некоторое время стоял возле окна; из-под кровати Марина видела неподвижные черные туфли, затем и они исчезли.
Дверь закрылась. Серьга была зажата так крепко, что острый край застежки поранил ладонь, но Марина почти не ощущала боли. Слезы, готовые хлынуть минуту назад, высохли, уступив место ледяной ясности.
Несколько минут она продолжала лежать, прислушиваясь к далекой музыке и голосам гостей. В соседней комнате накрывали стол, проверяли документы и ждали начала церемонии. Ее свадьба еще шла своим чередом, хотя для самой Марины уже закончилась.
Она осторожно освободила фату и выбралась наружу. В зеркале отразилась бледная невеста с красными глазами и серым пятном на щеке. Марина стряхнула пыль с юбки, вытерла лицо и вставила серьгу обратно.
Пальцы оставались твердыми. Степан Андреевич когда-то первым заметил это качество, и оно не изменило ей даже теперь. Из потайного кармана Марина достала часы, принесенные Романом.
Стрелки оставались неподвижными и показывали без четверти час — время, когда произошел удар. Эта отметка открывала путь к воспоминанию: Марина сидела впереди справа, смотрела на собственное запястье и просила водителя сбавить скорость.
Картина еще не сложилась полностью, но главное уже не вызывало сомнений. Она не управляла машиной. За рулем был Роман, а Олеся находилась позади.
Марина вышла в пустой коридор. Из большой комнаты доносился смех, там ждали жениха и невесту, а документы для регистрации лежали наготове. Она прошла мимо двери, сняла с вешалки старое пальто и накинула его прямо поверх белого платья.
На улице стоял ясный прохладный сентябрьский день. Фата выбивалась из-под воротника, длинная юбка мешала идти, прохожие оборачивались, однако никто ее не остановил. На углу Марина поймала машину и назвала единственное место, где чувствовала себя в безопасности, — часовую мастерскую.
Сегодня она не станет женой Романа. Не даст ему спокойно переждать последний год и не позволит чужой лжи снова решить ее судьбу. Как именно добьется правды, Марина пока не знала, но решение уже стало таким же точным, как движение исправного механизма.
Степан Андреевич открыл дверь, увидел свадебное платье под старым пальто, пыль на лице и измятую фату. Он не спросил, где гости и почему невеста приехала одна. Молча отступил, впустил ее и повернул ключ в замке.
Внутри пахло маслом, деревом и давно остывшим чаем. Настенные, каминные и настольные часы тикали разными голосами, наполняя помещение дробным многоголосым стуком. Марине всегда казалось, будто вокруг бьются десятки маленьких сердец.
— Садись, — только и сказал старик, ставя чайник.
Она опустилась на привычный стул у верстака, где со вчерашнего дня лежали лупа, пинцеты и тонкие отвертки. Еще утром этот порядок принадлежал прежней жизни. Теперь, увидев знакомые инструменты, Марина наконец перестала держаться.
Она рассказала о серьге, кровати, Инне и разговоре, который не должна была услышать. Слова путались, голос срывался, отдельные фразы приходилось повторять. Степан Андреевич сидел напротив, сложив на коленях покрытые старческими пятнами руки, и не перебивал.
Когда Марина замолчала, в мастерской остались только часы. Старик долго смотрел на нее, затем тихо признался, что всегда чувствовал в этой истории какую-то неправильность.
— Год спустя после аварии ты вошла сюда совсем бесцветная, — проговорил он. — Я видел людей, потерявших близких, и видел тех, кто действительно виноват. А в тебе была иная мука — словно тебя заставили нести приговор, которого ты сама не понимала.
— Почему же вы ничего не сказали?
— Что именно я мог сказать? Что старому часовщику кажется, будто ты не убивала сестру? Ты решила бы, что я просто жалею тебя. Для такой правды нужно основание, иначе сомнения продолжили бы мучить еще сильнее.
Он поднялся, подошел к небольшому сейфу, где хранил дорогие клиентские вещи, и вынул сверток. Развернув ткань, Степан Андреевич положил на стол старые наручные часы.
— Ты оставила их здесь вчера. Я убрал под замок, чтобы не потерялись.
Марина машинально коснулась кармана платья и извлекла свои. На зеленом сукне лежали двое почти неразличимых наручных часов: одинаковые светлые циферблаты, одинаково потертые ремешки, одинаковая форма корпуса. Именно этой простой детали ей не хватало, чтобы память открылась до конца…
