Голоса были приглушены, но длинное помещение ночью работает как труба: отдельные слова ползут вдоль стен, цепляются за железные спинки, всплывают там, где их уже не ждут. Борода говорил Нотариусу о новом этапе. Завтра или послезавтра из городского изолятора должны были привезти несколько человек. Среди них — парень, которого требовалось «встретить правильно».
Нотариус уточнял детали почти беззвучно. Борода назвал имя: Кирилл Верес. Потом добавил, что парень должен понять все раньше встречи с адвокатом и раньше, чем успеет поставить подпись под лишними бумагами. Щука спросил, что значит «правильно». Борода помолчал, и его голос стал ниже:
— Как получится.
Имя Кирилл Верес тогда ничего мне не говорило. Но интонация говорила достаточно. В это учреждение везли молодого человека, на которого уже смотрели как на задачу. Еще не успел прибыть, еще не увидел барака, а решение о нем уже ходило между чужими койками и чужими руками.
Я лежал неподвижно и думал о том, что приехал сюда не для войны. Моя задача была проста: выжить, не светиться, не привлекать внимания, дождаться возможности выбраться из ловушки, которую для меня собрали. У меня были причины молчать. Веские причины. Любое вмешательство могло поднять волны, а волны в таких местах быстро доходят до тех, кто умеет задавать вопросы снаружи.
Но есть вещи, которые не снимаются вместе с формой и не исчезают, когда тебя вписывают в журнал под чужой легендой. Присяга не имеет срока годности. Человек, шестнадцать лет прикрывавший чужие спины там, где ошибка стоит жизни, не может просто перевернуться на бок и сделать вид, что ночной разговор ему приснился.
Я не был наивным. Вмешательство не превращало меня в благородного спасителя, а Кирилла — в абстрактную правду, которую надо вынести на руках. В таких местах любое действие имеет цену, и часто ее платит не только тот, кто решил действовать. Но за годы службы я слишком много раз видел, как беда начинается именно с маленького удобного молчания. Сначала человек говорит себе, что это не его участок. Потом — что он ничего не изменит. Потом — что вмешаться поздно. И однажды обнаруживает, что вся его осторожность была не мудростью, а постепенным отказом от себя…
