Наутро я занялся тем, что умел лучше всего, — наблюдением. На завтраке считал расстояния между столами и проходами, смотрел, кто садится ближе к стенам, кто лицом к двери, кто инстинктивно освобождает место людям Бороды. На построении отмечал движение контролеров по периметру: кто идет быстро, кто задерживается у ворот, кто устало смотрит под ноги. В цеху, куда нас вывели после завтрака, я изучил камеры, окна, подсобки и углы, которые техника не видела.
Швейный цех размещался в длинном одноэтажном здании рядом с административным корпусом. Мы шили рабочую одежду: рукавицы, фартуки, плотные куртки, простые вещи, где главное — ровный шов и количество. Шесть десятков человек сидели за машинами в четыре ряда. Железо стучало монотонно, иглы ходили вверх-вниз, ткань пахла пылью, машинным маслом и чужими ладонями. Разговаривали мало. В таких местах молчание не означает пустоты: люди думают, слушают, запоминают.
На третий день я впервые заговорил с Жуком. Назар работал через ряд от меня. За смену я несколько раз поймал его взгляд у выхода. Он смотрел не на дверь, а куда-то за нее, туда, где в голове у человека еще остается жизнь до этого места: дорога, дом, мать, обычная кухня, ночная лампа в окне. Во время короткого перерыва мастер вышел, Щука отвернулся, и я подошел к его станку.
— Катушка почти пустая, — сказал я.
Жук поднял глаза настороженно, как человек, привыкший ждать подвоха даже от простой фразы. Я кивнул на нитку. Она действительно заканчивалась. Он потянулся за запасной катушкой, стал неловко заправлять машину. Я стоял рядом и, не глядя на него, произнес тише:
— Этап из городского изолятора. Кого здесь ждут?
Его пальцы на секунду замерли. Потом он продолжил возиться с ниткой.
— Тебе какое дело?
Вопрос был не вопросом, а проверкой. Я ответил так же спокойно:
— Хочу понимать, как здесь все устроено.
Пауза растянулась. Жук сглотнул, не поднимая головы.
— Привезут человек восемь или больше. Один — свидетель по делу. Бороде с воли передали: пусть передумает.
Он сказал это почти без движения губ, и сразу же отступил к своему месту. Мастер вернулся, разговор оборвался, будто его не было. Но трех слов — «передали с воли» — хватило, чтобы картинка стала опаснее. Борода оказался не хозяином всей истории, а инструментом. Кто-то снаружи имел канал связи, интерес и возможность давить на свидетеля внутри учреждения. Значит, угроза шла не только из барака. Она тянулась через стены, через телефоны, через тех, кто носил ключи и мог делать вид, что ничего не замечает.
Я не знал, кто именно стоял за этим каналом. Но сама его работа уже многое объясняла. В учреждениях подобного типа ничего не проходит просто так: телефон, записка, просьба, переданная «с воли», всегда цепляется за чью-то выгоду или слабость. Значит, у Бороды был не один покровитель, а цепочка людей, каждый из которых получал что-то свое. Один — деньги. Другой — тишину. Третий — возможность закрыть глаза и не рисковать должностью. Если дернуть за одно звено слишком рано, цепочка ударит в ответ. Поэтому первым делом нужно было не дергать, а заставить ее дрожать от сомнения…
