Этап прибыл на пятый день моего пребывания. Двенадцать человек из городского изолятора, грязные после дороги, с мешками, с одинаковой усталостью в лицах. По правилам их отправили в карантинное отделение — отдельное здание за внутренним переходом. Напрямую попасть туда я не мог. Но на прогулке карантинных выводили в небольшой двор, отделенный от общего двора высокой сеткой.
На следующий день я встал у ограждения и нашел его почти сразу. Кириллу Вересу было двадцать четыре. Это я узнал позже. Невысокий, светловолосый, с недавним шрамом над левой бровью. На нем была новая роба, еще не выцветшая, еще сидевшая чужой одеждой. Он стоял у дальней стены, руки в карманах, взгляд в землю. В нем не было тюремной привычки занимать пространство. Он выглядел человеком, которого жизнь швырнула не туда, и он еще не успел понять, как падать, чтобы не разбиться.
Иногда достаточно нескольких жестов, чтобы понять состояние человека. Кирилл не суетился, не метался глазами, не пытался заговорить с теми, кто стоял рядом. Он экономил силы, но не потому, что был спокоен. Так держатся люди на краю, когда любой лишний вопрос может сорвать последнюю внутреннюю опору. Вокруг него уже двигались другие новоприбывшие, кто-то пытался шутить, кто-то огрызался, кто-то искал знакомые лица. Кирилл не искал никого. Он будто заранее знал, что здесь его никто не ждет с хорошими новостями.
Я смотрел на него и думал о Даниле. Моему сыну было восемнадцать. Он, скорее всего, не знал, где я, жив ли, и кем на самом деле стал человек, которого ему когда-то называли отцом. Кирилл у стены мог быть моим сыном — по возрасту, по сдержанному страху в плечах, по попытке не выглядеть сломанным, хотя до этого оставалось совсем немного.
Решение пришло без красивых слов. Не потому, что оно было разумным. Не потому, что у меня уже появился план. Просто в тот момент не вмешаться означало бы согласиться стать другим человеком, а я слишком хорошо знал цену таким обменам. Ночью, лежа на шконке под облупленным потолком, я начал собирать первый вариант действий…
