Ресурсов у меня почти не было. Ни связи, ни оружия, ни союзников, ни доступа к тем, кто мог бы решить вопрос одним распоряжением. Оставались голова, терпение и понимание того, как устроены системы, держащиеся на страхе. Любая такая система кажется монолитной, пока страх идет в одну сторону — сверху вниз. Стоит ему развернуться, и монолит начинает покрываться трещинами.
Власть Бороды держалась на трех опорах. Первая — Щука и другие руки, готовые выполнить силовой приказ. Вторая — Нотариус, его память, связи и учет чужих слабостей. Третья — внешний канал, через который поступали запрещенные вещи и задания вроде того, что касалось Кирилла. Я решил начать со второй опоры. Информацию нельзя ударить кулаком, но ее можно отравить сомнением.
В цеху работал сотрудник Савчук — мастер смены, усталый, равнодушный, давно переставший смотреть людям в глаза. Его интересовали счетчики выработки и качество шва. Обход он делал раз в двадцать-двадцать пять минут. Между обходами у заключенных появлялся короткий промежуток относительной свободы, если рядом не сидел кто-то из людей Бороды.
Нотариус работал в другом ряду, ближе к окнам. Шил он аккуратно, без лишних движений, ни с кем не болтал. Четыре дня я наблюдал за ним, пока не заметил привычку. Каждый день около половины третьего он складывал готовую деталь, вставал, брал со стены тряпичный мешочек с инструментами и шел в подсобку за катушками. Возвращался через шесть-восемь минут. Камера у входа висела под углом и не захватывала узкий коридор между стеллажами и стеной.
На восьмой день, когда Нотариус ушел за катушками, я выждал полминуты, взял со своего стола чистую катушку как повод и пошел следом. В подсобке было тесно. Пахло машинным маслом, пылью, старыми тканями. Нотариус стоял у стеллажа и уже смотрел на дверь, когда я вошел. Он не испугался. Такие люди сначала оценивают, а потом решают, стоит ли бояться.
Я положил катушку на полку рядом с ним.
— Ты ведешь учет того, что знаешь о людях, — сказал я негромко. — Это удобно. Иногда даже спасает.
Он молчал, но взгляд стал внимательнее.
— Только в любом учете есть пробелы. А пробелы создают риск. В первую очередь для того, кто думает, что держит все в руках.
Нотариус чуть склонил голову.
— Говори без тумана, Гнатюк. Если пришел сказать — говори.
— Парень из этапа. Верес. За ним смотрит надзорное ведомство. Не потому, что он важная фигура сам по себе. Дело, по которому он свидетель, связано с проверками давления на свидетелей в нескольких учреждениях. Если с ним что-то случится здесь, первыми поднимут тех, кто был рядом и имел мотив. Это не угроза. Это информация, которой у тебя не было.
Нотариус молчал почти десять секунд. В тесной подсобке это молчание казалось длиннее. Потом спросил:
— Откуда такие сведения?
— До этого места у меня была другая жизнь, — ответил я. — В той жизни иногда слышишь, как разговаривают люди из определенных кабинетов. Не всегда специально. Просто слышишь.
Он взял две катушки, убрал их в мешочек и вышел, не сказав больше ни слова. Я подождал минуту и вернулся в цех.
Это была ложь. Никакой проверки, о которой я знал бы наверняка, не существовало. Но хорошая ложь не обязана быть громкой. Она должна попасть в правильное место. Нотариус жил информацией, значит, начнет проверять. А пока проверяет, будет осторожнее. Для человека его склада неподтвержденная угроза иногда опаснее подтвержденной: подтвержденная уже случилась, а с неподтвержденной еще можно что-то сделать.
В цех я вернулся с тем же выражением, с каким уходил, хотя внутри уже отсчитывал возможные последствия. Нотариус мог сразу передать разговор Бороде, мог придержать информацию, мог начать искать подтверждение через свои тропинки. Каждый вариант давал мне разное количество времени. Самым опасным был первый: если Борода решит, что я пытаюсь играть против него, Кирилл еще не успеет выйти из карантина, а меня уже лишат возможности двигаться. Самым полезным был второй: Нотариус станет сомневаться и невольно притормозит собственных. Люди, которые считают себя умнее всех, редко боятся силы. Зато они боятся попасть в чужую игру, правил которой не знают…
