— Не себе. Выкинуть.
Мы вышли во двор. Ночь была прохладная, пахло влажной землей. Артем подошел к старому сараю, достал молоток, положил ключ на камень и ударил. Раз. Другой. Третий. Металл погнулся, зубцы смялись.
— Все, — сказал он тихо.
Я не ответила. Но внутри что-то, долго сжатое, чуть отпустило.
Весной мы наконец доделали забор. Не сразу, не красиво, зато ровно. Артем приезжал по выходным, работал молча, без прежних разговоров о том, кому что достанется. Отец сидел на крыльце и давал советы, раздражался, когда мы делали не так, потом смеялся, уставал и уходил отдыхать. Мама выносила чай в старом термосе и бутерброды с сыром. Иногда смотрела на нас с Артемом так, будто боялась моргнуть и разрушить эту хрупкую картину.
Долю никто не переоформлял. Завещание родители составили позже — спокойно, у нотариуса, после консультации с Павлом. В нем было все честно: дом должен был оставаться местом, где мама и отец проживут столько, сколько им отпущено, без давления и угроз. Моя доля учитывала вложенные деньги и уход. Артему родители оставили часть накоплений и право выкупить долю в будущем, если мы с ним договоримся. Не идеальная сказка, но взрослая правда.
Когда мы вышли от нотариуса, мама долго держала меня за руку.
— Я тогда испугалась, — сказала она. — Когда ты при всех документы достала. Мне казалось, семья развалится.
— Она и так уже трещала, мам.
— Зато теперь хоть видно, где чинить.
Я обняла ее. Она стала совсем маленькая, легкая, пахла кремом для рук и мятными таблетками.
Летом груша во дворе дала много плодов. Отец сказал, что это к миру. Мама наварила варенья, половину раздала соседям. Татьяна получила две банки и целый вечер рассказывала всем, что без ее камеры мы бы пропали. Мы не спорили. Ей было приятно быть героиней, а нам не жалко.
Леру я больше не видела. Иногда думала о ней без злости, скорее с холодным удивлением. Сколько пустоты должно быть в человеке, чтобы входить в чужие дома, гладить чужих матерей по руке, запоминать трещины в стенах и считать, как превратить чужую слабость в свою выгоду. Но потом я переставала о ней думать. У нас было слишком много своего: папины лекарства, мамина работа, Артемовы попытки вернуть доверие, мой кредит, крыша, которая наконец не текла.
Однажды вечером мы все сидели на кухне. Отец чистил грушу маленьким ножом, мама вязала, Артем чинил розетку возле холодильника. Я мыла чашки. Почти как в тот первый вечер. Только воздух был другим. Не легким — нет. В нем еще оставались осторожность, память, боль. Но уже можно было дышать.
Артем вдруг сказал:
