Роман держался до последнего. Он дождался, пока Софию Матвеевну увезут домой, поговорил с юристами, передал документы следователям. И только в пустой процедурной позволил Ладе снять повязку.
— Упрямый вы человек, — сказала она, аккуратно отлепляя край бинта. — Швы потянулись. Ещё немного, и пришлось бы переделывать.
— Вы бы справились, — ответил он устало.
Она подняла на него строгий взгляд.
— Это не комплимент, Роман Сергеевич. Это повод наконец начать слушать врача.
Он слабо улыбнулся.
— Попробую…
Дальше всё происходило уже не на глазах коллектива, а в кабинетах следователей, в экспертных комиссиях, в суде, в длинных протоколах и очных ставках. Для больницы тот день остался границей: до него люди шептались на кухнях и в ординаторских, после — уже не могли делать вид, что ничего не знали.
Ладу допрашивали много раз. Её просили снова и снова вспоминать архив, ключи, слова Кривошея, стопки карт, момент, когда она спрятала папки в сумку. Следователи задавали вопросы спокойно, возвращаясь к одним и тем же деталям. Кто присутствовал? Какие карты были отделены? Где находились документы до коллегии? Почему она решила забрать часть папок? Лада отвечала. Сначала ей казалось, что усталость исказит память, но чем чаще она говорила, тем яснее становилась цепочка. Она переставала быть человеком, случайно оказавшимся в чужой войне. Она становилась свидетелем.
Эксперты подтвердили главное: первичные карты не совпадали с итоговыми отчётами. В историях болезни были назначения, которых не было в сводках. Анализы показывали ухудшение, а официальные документы рассказывали об удовлетворительной переносимости. Жалобы пациентов прятались в приложениях, которые затем исчезали. Финансовая проверка вскрыла отдельный слой: консультационные договоры, фиктивные услуги, закрытые выплаты, счета доверенных людей.
Сухорук держался долго. Он отрицал всё, требовал новых экспертиз, называл происходящее заговором и местью фонда. Черненко сначала пытался выглядеть управленцем, которого обманули врачи, но подписи, переводы и переписка постепенно сжимали вокруг него кольцо. Кривошей сломался первым. Человек, который ещё недавно распоряжался подчинёнными грубым голосом, перед настоящей ответственностью оказался удивительно слабым. Он признал, что выполнял указания, переносил документы, помогал скрывать карты и понимал, какие сведения нельзя показывать проверке.
Роман сидел рядом с матерью. Лицо его оставалось неподвижным, но Лада видела, как крепко он держит её руку.
Приговор оглашали в переполненном зале. Сухорук и Черненко получили длительные сроки в исправительном учреждении, имущество, связанное с преступными схемами, подлежало конфискации. Их признали виновными в коррупции, фальсификации медицинских документов и организации нападения. Кривошей, сотрудничавший со следствием, избежал самого тяжёлого наказания, но был навсегда лишён права работать в медицине. Для человека, который привык жить должностью и страхом подчинённых, это стало отдельным падением.
Когда судья закончил читать, Лада не почувствовала торжества. Не было той радости, которую иногда рисуют в историях о справедливости. Было опустошение. Правосудие оказалось не громким финалом, а длинной дорогой, после которой хочется сесть в тишине и не слышать ничьих голосов.
Но больница не могла ждать, пока все восстановятся. После арестов, проверок и суда она осталась с пустыми кабинетами, недоверием, старыми привычками и людьми, которые вдруг осознали, что дальше нужно жить иначе.
Через несколько недель коллектив собрали в том же конференц-зале. Лада вошла туда с привычным желанием сесть в середине и раствориться среди белых халатов. Но старшая медсестра хирургического отделения поднялась первой.
— Мы говорили с людьми, — сказала она представителям фонда и временной администрации. — Нам нужен главный врач, которому можно верить. Не потому, что он красиво выступает, а потому что мы видели его в работе.
Лада почувствовала неладное.
— Коллектив предлагает назначить Ладу Сергеевну Руденко.
Зал поддержал её не шумной овацией, а ровными, уверенными аплодисментами. Лада сидела ошеломлённая, не зная, куда деть руки.
— Вы серьёзно? — сказала она, когда ей передали микрофон. — Я хирург. Я умею оперировать, ругаться за расходники и засыпать в ординаторской. Управлять больницей — совсем другое.
— Поэтому вы и нужны, — ответила старшая медсестра. — Потому что вы сначала врач, а потом начальник…
