Невеста пригласила гадалку на свадьбу ради шутки, но та подошла к свекрови и указала на неё

Вспомнилась тоненькая книжка о цыганах, найденная здесь, в доме погибшего мужа. Зарубежный автор настойчиво доказывал, что первые цыганские общины возникли на севере Индии и уже оттуда разошлись по свету. Пытался он объяснить и мистический ореол, которым постоянно окружали этот народ.

Разгадку учёный видел в дарованном Богом умении быть превосходными психологами. По внешности, поведению, жестам цыгане, как он полагал, способны определить, как поступит человек. Гадание и предсказание связывалось с тонким ощущением чужой души — будто из неё можно прочитать все сведения о её обладателе.

В дверь постучали. Пришедший свёкор сказал:

— Марина, выходи в общий зал. Мне нужно с тобой поговорить.

Она удивилась. В семье мужа с ней обходились так, словно она была если не пустым местом, то чужеродным элементом, который приходится терпеть. Вежливость оставалась холодной: ни участия, ни тепла. И вдруг сам Степан захотел дать ей аудиенцию.

Тут словно пришла подсказка: сторонятся её не потому, что считают чужой. Они боятся. Даже в своей комнате Марина чувствовала холод животного страха свёкра перед её даром. Она поспешила в огромный зал, где семья обычно собиралась по праздникам.

— У Артема большие неприятности, — без предисловий начал Степан. — Сам барон подозревает его в плутовстве. Готовят гроб, чтобы он в нём поклялся.

Марина оторопела. За свои девятнадцать лет она лишь дважды присутствовала при этом страшном и странном обряде. К нему прибегали редко, обычно хватало клятвы на иконе. Если же подозреваемого укладывали в гроб, он должен был из этого тесного плена отвечать на обвинения. Сородичи окружали его и слушали каждое слово. Существовало поверье: солгавший, не признавшийся честно в своём грехе человек вскоре после ритуала умрёт.

Что же натворил старший сын Степана, если для него выбрали такую проверку? Марина видела, что свёкор не хочет посвящать её в подробности, но другого выхода, по-видимому, у него не осталось.

— Сразу два обвинения, — продолжил он. — Завтра будут проверять. Первое: утаил от своих большие деньги и ценности, спрятал. Второе: отнёс их другой женщине, обманул табор. Всем известно, что от тебя ничего не скрыть. Поговори с моим старшим сыном сегодня вечером, заранее загляни ему в душу. Хочу знать правду. Если виноват — отрекусь.

Марина выслушала его молча. Обвинения были серьёзными, а ей не хотелось ни участвовать в средневековом обряде, ни встречаться с сыном встревоженного свёкра. Однако отказаться она не могла. Кивнула, соглашаясь сделать всё, что в её силах.

Оставшаяся часть дня ушла на хлопоты. До свадьбы было чуть меньше двух суток, а такое торжество в таборе требовало больших приготовлений: даже число гостей за столом заранее угадать не удавалось. Разбирательство с Артемом пришлось совсем некстати. В доме становилось всё напряжённее.

Он вернулся неизвестно откуда лишь к ночи. Степан немедленно позвал Марину и выпроводил из пышно, богато обставленного зала всех любопытных. Затем зыркнул на невестку и тоже ушёл, оставив их вдвоём.

Марина подняла глаза на Артема. Среди своих он слыл отменным красавцем. Женат был давно, но Инной почти не интересовался. В их комнатах порядок, дети сыты и довольны — свой мужской долг он считал исполненным. Жена в её двадцать восемь лет казалась ему старой. За одиннадцать лет совместной жизни сердечные отношения, на его взгляд, уступили место скучным обязанностям.

— Ну что, невестушка, решила в моей душе покопаться? — спросил он с обаятельной улыбкой.

Завтрашняя клятва в гробу будто нисколько его не тревожила. Марина взяла его руку — дерзость по цыганским понятиям, но Артем не возражал. Он знал, что вдову брата в семье ценят за умение гадать. Она провела пальцем по линиям его левой ладони, ещё раз внимательно посмотрела ему в глаза и заговорила веско:

— Напрасно рискуешь ради этой женщины. Любви у неё к тебе нет, одна алчность. Ты дарил ей дорогие подарки, водил в рестораны, ради неё нарушал цыганские правила, а она этого не оценила. Вижу тебя между двумя кострами: один дожигает твою страстную любовь, другой — честь твоего рода. Уже неважно, правду скажешь в гробу или солжёшь. Жить тебе осталось недолго. В том же деревянном ящике тебя и похоронят.