«У меня была собака», — сказала она. «В детстве». «У всех была».
Он допоил её и вытер ей подбородок рукавом. Потом сел рядом, спиной к кочке, лицом к просеке, и стал слушать темноту. Было начало десятого. Мороз брал за уши.
«Тарас Михайлович», — сказала она из-под травы. «Тут я». — «Зачем вы это делаете?» — «Работа такая».
«У вас нет работы. Вы сами сказали. Бывший».
Он помолчал. «Бывших не бывает», — сказал он наконец, и это прозвучало глупо, по-плакатному, и он сам это услышал. «Ладно, по-другому скажу. Я пять лет в этом лесу один сижу. Мне сегодня утром чужая собака во двор пришла. Я за ней пошел. Дальше уже не важно». «Важно». «Спи», — сказал Тарас.
Она не спала. Через несколько минут снова заговорила. «Вы ведь все равно будете спрашивать».
«Буду». «Спрашивайте сейчас. Ночью мне легче говорить. Днём я вру». Он повернулся к щели у её щеки. «Кто?» — «Не скажу».
«Оксана». «Вам не надо знать имена», — сказала она быстро. «Вам надо уехать. Имена — это то, из-за чего меня сюда положили». «Не из-за имен», — сказал Тарас. «Из-за бумаг. Имена в районе и так все знают». Она замолчала надолго. Он ждал.
Он умел ждать. Это была едва ли не единственная его способность, из-за которой его в свое время держали в отделе, несмотря на характер. «Их было шестеро», — сказала она наконец.
«Это я уже слышал. Дальше». «Ещё двое стояли и курили».
Она говорила ровно, как перечисляют цифры в ведомости. Главный ходил и смотрел, чтобы делали правильно. Он все время повторял.
«Аккуратнее, ей ещё жить». — «Как он выглядел?» — «Никак. Куртка, шапка».
«Я его и раньше видела. Он у нас на лесопилке бригадиром. Его Бондарем зовут». «Фамилия?» «Бондаренко», — выдохнула она. «Сергей Викторович. Он у меня в ведомости был. Я ему зарплату считала три года». Тарас медленно снял рукавицу. «Хорошо, это раз. Теперь скажи мне, кто был шестой». «Почему шестой?» «Потому что ты сосчитала двое, один, двое и главный. Это шесть. И про пятерых ты рассказала. А про одного нет». Из-под травы долго ничего не было слышно.
«Потом?» — «Он не выходил из машины». — «И?» — «И они его боялись, — сказала Оксана. — Бондарь».
«Он при нём голос менял». Тарас почувствовал, как у него по спине пошёл тот самый холод, который к морозу никакого отношения не имел. «Ты его видела?» «Он опустил стекло, когда закончили, и что-то сказал. Я слышала голос, но не слова». «Что за рукав?» — «Обыкновенный». Она помолчала. «Рукав был не такой, как у них».
«В каком смысле не такой?» «Их шестеро», — сказала Оксана. «И один из них не из бригады». «Не из бригады», — повторил Тарас.
Он мог вцепиться в это сразу. Двадцать лет назад он бы и вцепился. Рукав, стекло, голос, и вытряс бы из нее все, что она помнит и чего не помнит за полчаса.
Но женщина в земле говорила через раз и держалась на одном упрямстве, и он знал, что если давить сейчас, то она закроется до утра. Поэтому он спросил не про рукав. «Начни сначала», — сказал он.
«С чего у тебя всё это пошло?» — «Долго». — «Ночь длинная». Лада легла ему в ноги и вздохнула.
Из-под травы у щели пошел слабый пар от дыхания, и Тарас подгрёб траву чуть плотнее. «С дров пошло», — сказала Оксана. «С чего?» «С дров».
Она помолчала, собирая воздух. «В июне у нас мужики брали дрова по льготе. Им положено двадцать кубов сухостоя с делянки. А в ведомости у меня прошло сто восемьдесят кубов сухостоя с одной делянки». Тарас кивнул в темноте. Это он понимал.
«Я решила: ошиблась. Позвонила мастеру. Мастер сказал, не лезь, это не твое».
«Я говорю, у меня по документам сухостой, а мужики привезли живую сосну. Я сама видела, у нее срез мокрый». Она вдруг усмехнулась коротко.
«Он трубку положил». — «Дальше». — «Дальше я стала смотреть».
Смотреть она начала не потому, что хотела кого-то поймать. Она пять лет вела эту контору одна. Зарплата, накладные, путевки, налоги.
Все, что подписывалось в лесной конторе, проходило через нее. И единственное, чего она по-настоящему не терпела, — это когда цифры не сходятся. Цифры не сходились с июня.
«У нас было три делянки, — говорила она. — На две — бумага как бумага, а на третью — санитарная рубка. Это когда лес больной или горелый, и его убирают по уходу. Такую рубку и оформить легче, и платят за неё копейки». «Я знаю, что такое санитарка», — сказал Тарас. «Тогда вы знаете и остальное». «Ты скажи». «На третью делянку выписали санитарку». Оксана перевела дух. «А потом в накладных пошёл кругляк первого сорта».
С больного леса первого сорта не бывает. Она это поняла не сразу, а недели через две. Сначала думала — приписки, обычное дело, все в районе так живут.
Потом посмотрела, где стоит эта третья делянка. Делянка стояла в защитном бору над рекой, в том самом, куда возили школьников в мае и где рубить нельзя было вообще ничего, кроме валежника. «Вековые сосны, — сказала Оксана, — под видом больных».
Тарас сидел, глядя в темноту, и молчал. В голове у него ворочилось что-то, чего он пока не мог достать. Какое-то знакомое сочетание слов, слышанное давно и не от нее.
— И объёмы, — добавила она. — По бумагам выходило полторы тысячи кубов, по моим накладным на вывоз — больше четырёх. — И куда девались деньги? — Я не знаю, куда они девались, — резко сказала она.
«Я знаю, откуда они не приходили. Ни в зарплату, ни в налог, ни на счёт. Я бы увидела».
Двадцать четвёртого сентября она осталась в конторе одна. Ненарочно осталась, просто в последний четверг месяца она всегда сидела до восьми, закрывая зарплату. Контора в небольшом посёлке занимала две комнаты и коридор.
В коридоре стоял сейф и висел график отпусков. Директорская была напротив, и ключ от неё лежал там, где лежал последние пять лет, в ящике у неё в столе. Потому что убирать кабинет приходила тётя Галя, а тётя Галя ключей не носила.
Оксана взяла ключ и открыла кабинет напротив. Ей нужна была одна папка — вторая, та, которую ей не показывали никогда и которая лежала не в бухгалтерии, а в директорском шкафу. Она знала, что папка существует, потому что в конце августа видела её у Мельника на столе, а через час бумага, которую она тогда принесла подписывать, вернулась с другой цифрой.
Папка лежала на второй полке. Обычная картонная, с завязками. «Там были акты освидетельствования, — сказала Оксана, — настоящие, с другими объёмами».
— И список. — Какой список? — Просто список фамилий, с суммами против каждой. — Тарас не пошевелился.
«Ты его прочитала?» — «Прочитала». — «И?» — «И поняла, что мне некуда идти», — сказала она. За стеной в коридоре играло радио.
Его никто никогда не выключал. Оно работало круглые сутки, и в тот вечер ведущий бодрым голосом поздравлял какую-то Надежду Ивановну из соседнего посёлка с шестидесятилетием и ставил для нее песню. Оксана стояла посреди чужого кабинета, держала папку и слушала поздравления.
Потом она достала телефон и стала снимать. Снимала страницу за страницей, придерживая уголок, чтобы не бликовало. Сорок с чем-то листов.
Руки тряслись, и половину пришлось переснимать. Потом положила папку обратно, завязала тесемки, как были, заперла кабинет, вернула ключ в ящик и села за свой стол доделывать зарплату. Потому что зарплату надо было сдать до первого.
Ночью она перекинула всё с телефона на флешку и стёрла из памяти. «Почему не отнесла сразу?» — спросил Тарас. «Куда следует?» «Потому что я читала список», — сказала Оксана.
«Не все же там?» «Нет, не все». Она помолчала. «Но те, к кому бы я пошла, там». Уехать она собиралась сразу и не уехала пять дней.
Соломия училась в райцентре, жила в общежитии, и 28-го ей должны были дать стипендию. Без стипендии уезжать было не на что. У самой Оксаны деньги лежали на карте, а снять их можно было только в банкомате у магазина, где тебя видит полпосёлка.
И еще был конец месяца. И зарплата, которую она не сдала бы никому другому, потому что никого другого не было. Она потом тысячу раз посчитала эти пять дней.
29-го вечером они наконец выехали. Соломия рядом, сумка на заднем сиденье, машина — старая легковушка, которую Оксана купила в позапрошлом году. До трассы был один путь.
38 километров грунтовкой мимо болота, а перед этим сворот на гать. На свороте стояли две машины поперек. «Они не гнались», — сказала Оксана.
«Они просто стояли и ждали». Тарас медленно выпрямился. «Долго стояли?» «Не знаю».
«Костры, окурки, мотор теплый». «Окурков было много», — сказала она. «Я запомнила, потому что Бондарь бросил пачку под ноги, а пачка была новая, он ее при мне распечатал».
«И курили они все». «Значит, стояли не десять минут». «Значит, не десять».
Он сел на пятки и потер лицо ладонью. Ждали. На свороте, где нет ни жилья, ни поворота, ни причины стоять.
Ждали именно ее и именно в тот вечер. Тот самый, единственный, о котором она никому не говорила, потому что говорить было некому. «Ты кому-нибудь сказала, что уезжаешь?» «Никому».
«Заявление писала?» «Написала». Оксана закрыла глаза. «Двадцать девятого утром. По собственному. Отдала в контору». «Вот оно», — подумал Тарас.
«Бухгалтер в районе, где работы нет, не уходит по собственному просто так. Такое заявление — это сигнал в чистом виде, и его увидели все, кому надо», — сказал Тарас. «Что дальше было на свороте?» — «Выдернули из машины, обыскали», — ответила Оксана.
Она говорила короткими толчками. Сумку выпотрошили на землю, телефон разбили сразу. Искали флешку.
«Не нашли». «Не нашли», — сказала она. «Ее при мне не было».
«Где она?» Молчание. «Оксана!» «Не скажу». «Я не за флешкой сюда пришел».
«Я знаю», — сказала она. «Пока я ее не отдала, они меня не убьют. Пока она где-то лежит, я им нужна живая. Это единственное, что у меня есть». Тарас подумал и признал, что она права. Именно поэтому ее и закопали, а не застрелили.
Закопанная и живая она была ключом, а мертвая — просто телом, из-за которого поднимется шум и все равно останется бумага, которая где-то лежит. «Соломию тогда же забрали?» «Тогда же, прямо там». Голос у нее дрогнул первый раз за всю ночь.
Она кричала. Её посадили во вторую машину, и Бондарь сказал: «Пока ты молчишь, с ней ничего не случится». Тарас протянул руку и поправил на ней ватник, хотя поправлять было нечего.
«Пей», — сказал он и поднёс кружку к щели. Она глотнула и зубами щёлкнула о край кружки. Раз, другой, третий.
И она не могла это остановить. И от этого звука ему было хуже, чем от всего, что она рассказала. «Теперь имена», — сказал он.
«Зачем вам?» — «Затем, что утром тут кто-то появится, и я хочу знать, кто». Она думала долго. «Мельник Олег Сергеевич», — сказала она наконец.
«Хозяин. Ему сорок девять. Он не кричит никогда, говорит тихо, всех по имени-отчеству».
«Дальше». «Бондаренко Сергей Викторович, бригадир. Остапенко Вадим, молодой, на погрузчике работал. Гаврилюк Денис, водитель лесовоза. Левченко Артём, с пилорамы». Тарас считал про себя.
«Пять». — «Шестой». Оксана замолчала.
«Тот, который в машине», — сказал он. «Тот, кого Бондарь боялся. Тот, чей рукав был не такой. Его фамилия в твоём списке была?» — «Была». — «Сумма?» — «Самая большая», — сказала Оксана. Из-за перегиба потянуло дымком от прогоревшего костра, и надо было идти греть следующие камни, но он не двинулся с места.
«Назови». «Нет». «Почему?» «Потому что если я назову, вы поедете», — сказала она.
«А если вы поедете, вас убьют, и я останусь лежать одна и знать, что это я вас послала». «Я никуда не поеду». «Поедете».
Она сказала это очень спокойно, и от ее спокойствия ему стало не по себе. «Я вас третий час слушаю. Вы уже все решили?» Тарас молчал.
«Одну фамилию я пока не назову», — сказала она. «Вы ее знаете». Тарас не стал переспрашивать…
