Жизнь без прикрас«У меня была собака», — сказала она. «В детстве». «У всех была».
Он допоил её и вытер ей подбородок рукавом. Потом сел рядом, спиной к кочке, лицом к просеке, и стал слушать темноту. Было начало десятого. Мороз брал за уши.
«Тарас Михайлович», — сказала она из-под травы. «Тут я». — «Зачем вы это делаете?» — «Работа такая».
«У вас нет работы. Вы сами сказали. Бывший».
Он помолчал. «Бывших не бывает», — сказал он наконец, и это прозвучало глупо, по-плакатному, и он сам это услышал. «Ладно, по-другому скажу. Я пять лет в этом лесу один сижу. Мне сегодня утром чужая собака во двор пришла. Я за ней пошел. Дальше уже не важно». «Важно». «Спи», — сказал Тарас.
Она не спала. Через несколько минут снова заговорила. «Вы ведь все равно будете спрашивать».
«Буду». «Спрашивайте сейчас. Ночью мне легче говорить. Днём я вру». Он повернулся к щели у её щеки. «Кто?» — «Не скажу».
«Оксана». «Вам не надо знать имена», — сказала она быстро. «Вам надо уехать. Имена — это то, из-за чего меня сюда положили». «Не из-за имен», — сказал Тарас. «Из-за бумаг. Имена в районе и так все знают». Она замолчала надолго. Он ждал.
Он умел ждать. Это была едва ли не единственная его способность, из-за которой его в свое время держали в отделе, несмотря на характер. «Их было шестеро», — сказала она наконец.
«Это я уже слышал. Дальше». «Ещё двое стояли и курили».
Она говорила ровно, как перечисляют цифры в ведомости. Главный ходил и смотрел, чтобы делали правильно. Он все время повторял.
«Аккуратнее, ей ещё жить». — «Как он выглядел?» — «Никак. Куртка, шапка».
«Я его и раньше видела. Он у нас на лесопилке бригадиром. Его Бондарем зовут». «Фамилия?» «Бондаренко», — выдохнула она. «Сергей Викторович. Он у меня в ведомости был. Я ему зарплату считала три года». Тарас медленно снял рукавицу. «Хорошо, это раз. Теперь скажи мне, кто был шестой». «Почему шестой?» «Потому что ты сосчитала двое, один, двое и главный. Это шесть. И про пятерых ты рассказала. А про одного нет». Из-под травы долго ничего не было слышно.
«Потом?» — «Он не выходил из машины». — «И?» — «И они его боялись, — сказала Оксана. — Бондарь».
«Он при нём голос менял». Тарас почувствовал, как у него по спине пошёл тот самый холод, который к морозу никакого отношения не имел. «Ты его видела?» «Он опустил стекло, когда закончили, и что-то сказал. Я слышала голос, но не слова». «Что за рукав?» — «Обыкновенный». Она помолчала. «Рукав был не такой, как у них».
«В каком смысле не такой?» «Их шестеро», — сказала Оксана. «И один из них не из бригады». «Не из бригады», — повторил Тарас.
Он мог вцепиться в это сразу. Двадцать лет назад он бы и вцепился. Рукав, стекло, голос, и вытряс бы из нее все, что она помнит и чего не помнит за полчаса.
Но женщина в земле говорила через раз и держалась на одном упрямстве, и он знал, что если давить сейчас, то она закроется до утра. Поэтому он спросил не про рукав. «Начни сначала», — сказал он.
«С чего у тебя всё это пошло?» — «Долго». — «Ночь длинная». Лада легла ему в ноги и вздохнула.
Из-под травы у щели пошел слабый пар от дыхания, и Тарас подгрёб траву чуть плотнее. «С дров пошло», — сказала Оксана. «С чего?» «С дров».
Она помолчала, собирая воздух. «В июне у нас мужики брали дрова по льготе. Им положено двадцать кубов сухостоя с делянки. А в ведомости у меня прошло сто восемьдесят кубов сухостоя с одной делянки». Тарас кивнул в темноте. Это он понимал.
«Я решила: ошиблась. Позвонила мастеру. Мастер сказал, не лезь, это не твое».
«Я говорю, у меня по документам сухостой, а мужики привезли живую сосну. Я сама видела, у нее срез мокрый». Она вдруг усмехнулась коротко.
«Он трубку положил». — «Дальше». — «Дальше я стала смотреть».
Смотреть она начала не потому, что хотела кого-то поймать. Она пять лет вела эту контору одна. Зарплата, накладные, путевки, налоги.
Все, что подписывалось в лесной конторе, проходило через нее. И единственное, чего она по-настоящему не терпела, — это когда цифры не сходятся. Цифры не сходились с июня.
«У нас было три делянки, — говорила она. — На две — бумага как бумага, а на третью — санитарная рубка. Это когда лес больной или горелый, и его убирают по уходу. Такую рубку и оформить легче, и платят за неё копейки». «Я знаю, что такое санитарка», — сказал Тарас. «Тогда вы знаете и остальное». «Ты скажи». «На третью делянку выписали санитарку». Оксана перевела дух. «А потом в накладных пошёл кругляк первого сорта».
С больного леса первого сорта не бывает. Она это поняла не сразу, а недели через две. Сначала думала — приписки, обычное дело, все в районе так живут.
Потом посмотрела, где стоит эта третья делянка. Делянка стояла в защитном бору над рекой, в том самом, куда возили школьников в мае и где рубить нельзя было вообще ничего, кроме валежника. «Вековые сосны, — сказала Оксана, — под видом больных».
Тарас сидел, глядя в темноту, и молчал. В голове у него ворочилось что-то, чего он пока не мог достать. Какое-то знакомое сочетание слов, слышанное давно и не от нее.
— И объёмы, — добавила она. — По бумагам выходило полторы тысячи кубов, по моим накладным на вывоз — больше четырёх. — И куда девались деньги? — Я не знаю, куда они девались, — резко сказала она.
«Я знаю, откуда они не приходили. Ни в зарплату, ни в налог, ни на счёт. Я бы увидела».
Двадцать четвёртого сентября она осталась в конторе одна. Ненарочно осталась, просто в последний четверг месяца она всегда сидела до восьми, закрывая зарплату. Контора в небольшом посёлке занимала две комнаты и коридор.
В коридоре стоял сейф и висел график отпусков. Директорская была напротив, и ключ от неё лежал там, где лежал последние пять лет, в ящике у неё в столе. Потому что убирать кабинет приходила тётя Галя, а тётя Галя ключей не носила.
Оксана взяла ключ и открыла кабинет напротив. Ей нужна была одна папка — вторая, та, которую ей не показывали никогда и которая лежала не в бухгалтерии, а в директорском шкафу. Она знала, что папка существует, потому что в конце августа видела её у Мельника на столе, а через час бумага, которую она тогда принесла подписывать, вернулась с другой цифрой.
Папка лежала на второй полке. Обычная картонная, с завязками. «Там были акты освидетельствования, — сказала Оксана, — настоящие, с другими объёмами».
— И список. — Какой список? — Просто список фамилий, с суммами против каждой. — Тарас не пошевелился.
«Ты его прочитала?» — «Прочитала». — «И?» — «И поняла, что мне некуда идти», — сказала она. За стеной в коридоре играло радио.
Его никто никогда не выключал. Оно работало круглые сутки, и в тот вечер ведущий бодрым голосом поздравлял какую-то Надежду Ивановну из соседнего посёлка с шестидесятилетием и ставил для нее песню. Оксана стояла посреди чужого кабинета, держала папку и слушала поздравления.
Потом она достала телефон и стала снимать. Снимала страницу за страницей, придерживая уголок, чтобы не бликовало. Сорок с чем-то листов.
Руки тряслись, и половину пришлось переснимать. Потом положила папку обратно, завязала тесемки, как были, заперла кабинет, вернула ключ в ящик и села за свой стол доделывать зарплату. Потому что зарплату надо было сдать до первого.
Ночью она перекинула всё с телефона на флешку и стёрла из памяти. «Почему не отнесла сразу?» — спросил Тарас. «Куда следует?» «Потому что я читала список», — сказала Оксана.
«Не все же там?» «Нет, не все». Она помолчала. «Но те, к кому бы я пошла, там». Уехать она собиралась сразу и не уехала пять дней.
Соломия училась в райцентре, жила в общежитии, и 28-го ей должны были дать стипендию. Без стипендии уезжать было не на что. У самой Оксаны деньги лежали на карте, а снять их можно было только в банкомате у магазина, где тебя видит полпосёлка.
И еще был конец месяца. И зарплата, которую она не сдала бы никому другому, потому что никого другого не было. Она потом тысячу раз посчитала эти пять дней.
29-го вечером они наконец выехали. Соломия рядом, сумка на заднем сиденье, машина — старая легковушка, которую Оксана купила в позапрошлом году. До трассы был один путь.
38 километров грунтовкой мимо болота, а перед этим сворот на гать. На свороте стояли две машины поперек. «Они не гнались», — сказала Оксана.
«Они просто стояли и ждали». Тарас медленно выпрямился. «Долго стояли?» «Не знаю».
«Костры, окурки, мотор теплый». «Окурков было много», — сказала она. «Я запомнила, потому что Бондарь бросил пачку под ноги, а пачка была новая, он ее при мне распечатал».
«И курили они все». «Значит, стояли не десять минут». «Значит, не десять».
Он сел на пятки и потер лицо ладонью. Ждали. На свороте, где нет ни жилья, ни поворота, ни причины стоять.
Ждали именно ее и именно в тот вечер. Тот самый, единственный, о котором она никому не говорила, потому что говорить было некому. «Ты кому-нибудь сказала, что уезжаешь?» «Никому».
«Заявление писала?» «Написала». Оксана закрыла глаза. «Двадцать девятого утром. По собственному. Отдала в контору». «Вот оно», — подумал Тарас.
«Бухгалтер в районе, где работы нет, не уходит по собственному просто так. Такое заявление — это сигнал в чистом виде, и его увидели все, кому надо», — сказал Тарас. «Что дальше было на свороте?» — «Выдернули из машины, обыскали», — ответила Оксана.
Она говорила короткими толчками. Сумку выпотрошили на землю, телефон разбили сразу. Искали флешку.
«Не нашли». «Не нашли», — сказала она. «Ее при мне не было».
«Где она?» Молчание. «Оксана!» «Не скажу». «Я не за флешкой сюда пришел».
«Я знаю», — сказала она. «Пока я ее не отдала, они меня не убьют. Пока она где-то лежит, я им нужна живая. Это единственное, что у меня есть». Тарас подумал и признал, что она права. Именно поэтому ее и закопали, а не застрелили.
Закопанная и живая она была ключом, а мертвая — просто телом, из-за которого поднимется шум и все равно останется бумага, которая где-то лежит. «Соломию тогда же забрали?» «Тогда же, прямо там». Голос у нее дрогнул первый раз за всю ночь.
Она кричала. Её посадили во вторую машину, и Бондарь сказал: «Пока ты молчишь, с ней ничего не случится». Тарас протянул руку и поправил на ней ватник, хотя поправлять было нечего.
«Пей», — сказал он и поднёс кружку к щели. Она глотнула и зубами щёлкнула о край кружки. Раз, другой, третий.
И она не могла это остановить. И от этого звука ему было хуже, чем от всего, что она рассказала. «Теперь имена», — сказал он.
«Зачем вам?» — «Затем, что утром тут кто-то появится, и я хочу знать, кто». Она думала долго. «Мельник Олег Сергеевич», — сказала она наконец.
«Хозяин. Ему сорок девять. Он не кричит никогда, говорит тихо, всех по имени-отчеству».
«Дальше». «Бондаренко Сергей Викторович, бригадир. Остапенко Вадим, молодой, на погрузчике работал. Гаврилюк Денис, водитель лесовоза. Левченко Артём, с пилорамы». Тарас считал про себя.
«Пять». — «Шестой». Оксана замолчала.
«Тот, который в машине», — сказал он. «Тот, кого Бондарь боялся. Тот, чей рукав был не такой. Его фамилия в твоём списке была?» — «Была». — «Сумма?» — «Самая большая», — сказала Оксана. Из-за перегиба потянуло дымком от прогоревшего костра, и надо было идти греть следующие камни, но он не двинулся с места.
«Назови». «Нет». «Почему?» «Потому что если я назову, вы поедете», — сказала она.
«А если вы поедете, вас убьют, и я останусь лежать одна и знать, что это я вас послала». «Я никуда не поеду». «Поедете».
Она сказала это очень спокойно, и от ее спокойствия ему стало не по себе. «Я вас третий час слушаю. Вы уже все решили?» Тарас молчал.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.