Лада стояла у края кочки, вытянувшись в струну, мордой к волоку, и рычала низко, ровно, не переставая. Тарас положил ей руку на холку и почувствовал под пальцами тот же жёсткий гребень, что и три часа назад. — Опять? — спросил он вполголоса.
Собака не обернулась. Он подождал, пока она перестанет рычать, чтобы слушать не мешала. Она не перестала.
Тогда он отошёл от неё шагов на десять, присел на корточки и приложил ухо почти к земле. Первое, что он услышал, было сердце. Оно колотилось в ушах после ночи, после драки, после четырёх часов работы одной рукой и заглушало всё.
Тарас подышал через нос, медленно считая до десяти, и оно утихло. И тогда снизу из-за болота пришёл звук. Тяжёлый, низкий, прерывистый.
Дизель тянул на подъёме, срывался, снова тянул. Не вахтовка. У вахтовки жестяной дребезг и высокий надсадный тон.
Он его вчера слышал. Этот шёл мягче и басовитее, и шёл он не по дальней дороге за болотом, а по грунтовке, в их сторону. И машин было две.
Он различил это потому, что звук двоился на низах. Тарас поднял голову и посмотрел на небо. Над гривой лежала серая полоса.
Та самая, первая, которая приходит задолго до солнца. До рассвета было ещё два часа с лишним. Он вчера ночью сам посчитал.
Выйдут в шесть, будут в семь с чем-то к свету, как и сказано в эфире. Он посчитал правильно. Он просто исходил из того, что сказано в эфире.
А в эфире говорили две вещи. К рассвету и выезжаем. И между этими двумя словами он выбрал то, которое было ему удобнее.
«Дурак старый», — сказал Тарас. Он посмотрел на часы. Половина шестого.
Если они сейчас идут по грунтовке за болотом, то до сворота им минут пятнадцать, а от сворота до гати ещё пять. До гати ему было три с половиной километра. «Оксана!» — «М?» — «Едут».
Из-под травы пошла тишина, а потом: «Уже?» — «Уже». Он говорил быстро, застёгиваясь и затягивая пояс. «Слушай сюда. Я ухожу к гати. Лежи, не шевелись, не говори ни слова, что бы ни услышала. Я вернусь».
«Собака остаётся с тобой». — «Тарас Михайлович…» — «Лада, место! Место, я сказал».
Он подхватил лопатку, сунул топор за пояс и пошёл. Сначала быстрым шагом, потом бегом. Бежал он по хребтику, по жёсткой траве, той самой тропой, которую оставил открытой.
Бежать в пятьдесят восемь лет по мёрзлой, кочковатой земле в темноте — это не то же самое, что бежать в тридцать. Он это понял на первых двухстах метрах. Дыхание встало сразу, левая рука дёргала при каждом шаге, и бинт под рукавом сразу стал мокрым и горячим.
Он бежал и считал вслух. «Три километра», — сказал он себе, когда прошёл развилку у горелого пня. «Через одиннадцать минут — два».
Он перешёл на шаг дважды. Оба раза заставлял себя снова бежать через пятьдесят шагов, потому что знал: стоит сесть — не встанешь. Расчёт держался на одном — он вчера отогнал машину не к яме, а за поворот у гати.
Тогда это казалось предосторожностью, чтобы машину не увидели раньше времени. Сейчас оказалось, что это единственное, что даёт ему шанс. Трос уже заведён, лебёдка уже подключена, ему надо только добежать и нажать.
Ему не надо было выигрывать полчаса. Ему надо было выиграть три минуты. «Километр», — выдохнул он у сухой сосны с расщеплённой макушкой.
И на этом слове услышал. Из тумана впереди, снизу, пришёл звук, который он знал наизусть, потому что сам ездил по этой гати пять лет. Мокрое, тяжёлое чавканье брёвен под колесом.
Так чавкает только гать, и слышно это за полкилометра. Машина уже входила на настил. Он бросил считать и побежал.
Последние триста метров он не помнил. Он вывалился из подростка к повороту, где стояла машина, чуть не упал, схватился за крыло и сразу присел за него. Гать лежала внизу и левее метрах в шестидесяти.
Туман над болотом стоял плотный, по пояс, и в нём плыли два жёлтых пятна. Фары первой машины, входящей на настил, с той стороны. Вторая была ещё на грунтовке.
Её он видел как зарево в моросе, метрах в трёхстах позади. Разрыв. Тарас выругался про себя.
По расчёту, они должны были идти одна за другой, метрах в тридцати. Первая проходит узкое место, вторая входит, и он тянет. Тогда обе внутри, как в горлышке.
А они шли в растяжку. Вездеход отстал, то ли грелся, то ли водитель осторожничал на разбитом. Он присел за колесо и стал ждать.
Первая машина шла медленно, переваливаясь. Стёкла у неё были опущены. По крайней мере, передние, потому что в машине играло бодрое утреннее радио, с музыкой и с чьим-то смехом.
Этот звук в морозном тумане над болотом был до того чужой, что Тарас на секунду перестал понимать, где он находится. Внедорожник дошёл до узкого места, прошёл его, выкатился на твёрдое и остановился, метрах в двадцати за лиственницей. Радио заглушили.
Теперь вопрос был простой: тянуть сейчас или ждать вторую. Если тянуть сейчас, первая машина остаётся снаружи, с той стороны завала, и на ней могут уехать. Значит, ждать.
Если ждать, вторая войдёт на гать, и он её запрёт вместе с первой. Но между сейчас и тогда пройдёт минуты три, и все эти три минуты он будет сидеть за машиной в шестидесяти метрах от шести вооружённых человек, которым до рассвета делать нечего. Тарас слышал, как хлопнула дверца.
Один раз. Кто-то вышел, отошёл на обочину. Характерный звук, любой мужик его узнает.
Потом вернулся. «Долго он там?» — крикнули от первой машины. «Грелся он!» — ответили.
«Сейчас доползёт!» — «Мы ждём или едем?» — «Ждём, сказано же!» Тарас считал секунды. Вторая машина вышла из мороси на настил через две минуты сорок. Вездеход шёл ещё медленнее внедорожника, ныряя мордой, и гать под ним чавкала на каждом бревне.
Он дал ему войти до середины узкого места, потом протянул руку в кабину — дверцу он заранее не закрывал до щелчка — и нажал кнопку лебёдки. Барабан пошёл. Он пошёл медленно, так медленно, как ходит любая старая барабанная лебёдка, с натугой, с гулом, выбирая слабину.
Трос, лежавший по мху вдоль бревна, дрогнул, приподнялся и натянулся в струну, и от него пошёл тонкий, звенящий звук. Лиственница не шевельнулась. Тарас держал кнопку и смотрел вверх.
Прошло три секунды, четыре. Трос звенел. Потом наверху, в сухой вершине, что-то коротко треснуло и дерево село.
Оно село на недопил, вздрогнуло всей кроной, осело на ладонь, и в этот момент внизу на гате кто-то крикнул: «Стой!» Треск пошёл сплошной, рвущийся, как рвут мокрую ткань. Четыре пальца волокон отдавали по одному, и это заняло ещё три секунды.
И все три секунды Тарас стоял и смотрел, потому что больше делать было нечего. Потом лиственница пошла. Она не рухнула.
Она поехала, набирая ход. Кроной вниз и вперёд, и в последний метр пошла уже со свистом воздуха в сучьях. Удар был такой, что под ногами дрогнула земля.
Ствол лёг поперёк настила, в самом узком месте, накрыв его от мочежины до завала. Комель ушёл в бурелом, вершина легла в болото. Брёвна под ним лопнули и просели, и на гате сразу встала вода.
Из-под кроны тонко и страшно закричало железо, вездеход не успел. Он въехал мордой прямо под сучья, и капот у него смяло, а лобовое стекло вынесло внутрь. Стало очень тихо.
Тишина держалась секунды две. Потом внизу заорали сразу несколько человек, захлопали дверцы и загорелись фары, сначала у внедорожника, потом дальний свет, и туман встал стеной, и в этой стене ничего не было видно ни им, ни ему. Тарас пригнулся и пошёл вправо, в бурелом…
