«Вот и хорошо», — сказал он. «Теперь лежи и считай. Считай до тысячи и начинай сначала. Только не спи». Он натаскал последнюю закладку камней по три за раз правой рукой, уложил их в канавку, подсыпал землю в просадку и проверил траву. Потом сходил за топором и вернулся с ним к хребтику.
Небо над гривой светлело медленно серой полосой, и звёзды в той стороне уже погасли. В половине шестого Лада снова зарычала, на этот раз в сторону гати. Тем временем в двадцати двух километрах от просеки, на бывшей турбазе, не спали.
«Олег Сергеевич, темно ещё?» — сказал Бондаренко. Мельник стоял у окна и не оборачивался. За окном было озеро, вернее, там, где оно было летом.
Сейчас в черноте не просматривалось ничего, кроме двух фонарей на столбах у бывшего причала, и в их свете висела ледяная морось. Эту турбазу закрыли в начале двухтысячных. От неё остались главный корпус с котельной, шесть домиков и ангар, в котором раньше держали лодки, а теперь держали технику.
Мельник купил её за долги восемь лет назад и ни разу не собрался ничего с ней делать. Она просто была, как бывает у человека сарай, куда сносит то, чему в доме места нет. «Я не спрашиваю, темно или не темно», — сказал Мельник.
«Я спрашиваю, во сколько ты выезжаешь». «В восемь, как договаривались». «Ты вчера тоже говорил, как договаривались».
Бондаренко стоял в дверях, не заходя внутрь. В комнате было натоплено до духоты, на столе горела настольная лампа с зелёным стеклом, а на подоконнике, поверх старых журналов, лежал телефон экраном вверх. «Олег Сергеевич… — Бондаренко говорил терпеливо, как говорят с человеком, которому платят деньги и потому не перечат сразу. — Она вторые сутки лежит. Куда она денется? Утром приедем, посмотрим, поговорим — и всё». «Покажи картинку», — сказал Мельник.
«Я показывал». «Ещё раз покажи». Бондаренко подошёл, взял свой телефон, полистал и повернул экраном.
Мельник смотрел долго. Снимки шли столбиком, трава, кочка, туман, сбоку в углу — цифры времени. Всё одинаковое, как под копирку, ночь за ночью.
«Вот это». «Это смазанное. Тут зверьё прошло».
«Где зверьё?» «Да вот же, тёмное». Бондаренко ткнул пальцем. «Лось или собака? Их там полно, они с заброшенной вахты ходят». Мельник увеличил пальцами.
Тёмное пятно в правой трети кадра расплылось и стало ещё бессмысленнее. «Во сколько снято?» «Вчера. 9.40 утра».
«9.40», — повторил Мельник. «Утра». Он вернул телефон.
«Лоси днём по вырубкам не ходят, Сергей Викторович».
В соседнем крыле, в бывшем административном домике, не спала Соломия. Она сидела в комнате с решёткой на окне. Решётку ставили ещё при турбазе от воров. С момента похищения она почти не спала: шла уже вторая ночь. За стеной в коридоре круглосуточно работал телевизор.
Яремчук, который её сторожил, выключал звук только, когда ложился, а ложился он под утро. Сейчас на экране бодрая женщина в лосинах делала утреннюю зарядку под музыку и считала «и раз, и два, и три». Соломия сидела на кровати, накрывшись одеялом поверх куртки.
Дверь открылась. Яремчук принёс кружку и поставил на табурет. «Пей».
«Где Оксанка?» «В городе». «Вы вчера говорили — в районе». «В районе, в городе, какая разница?» Он зевнул.
«Пей, остынет». — «Дайте я с ней поговорю». — «Телефон разбит».
«Тогда дайте ваш». Яремчук посмотрел на неё и почесал шею. «Слушай, — сказал он почти по-человечески, — ты не дури. Сегодня за тобой приедут, увезут тебя, и всё закончится». Соломия подняла голову. «Куда увезут?» «Куда надо».
«К Оксане». — «Ну, — сказал Яремчук, — типа того». Он вышел и запер дверь снаружи на щеколду.
Соломия сидела и смотрела на закрытую дверь, и было ей девятнадцать лет, и она третий день пыталась понять, почему, если сестра в городе, за ней самой надо приезжать и увозить. Во дворе у ангара Бондаренко закурил и пошёл смотреть машины. Их было две — чёрный внедорожник и старый вездеход, на котором ездили на дальние делянки.
Остапенко и Гаврилюк грузили в багажник вездехода то, что велели: две лопаты, бухту верёвки, канистру, монтировку. Левченко стоял чуть в стороне с кофром, плоским чёрным чемоданчиком, который он держал за ручку двумя руками, как держат чужое.
«Артём, не урони». «Не уроню». «Он работает вообще?» «Две недели назад проверяли», — сказал Левченко.
«Подносишь — он пишет: сигнал есть или сигнал нет». Бондаренко стряхнул пепел и не ответил. У него под курткой на шнурке висел на груди ключ, плоская железка с зубом размером с полпальца.
Он носил его с воскресенья и за эти дни привык проверять ладонью, как проверяют документы в кармане: на месте ли. Он вообще не любил всё это. Ему был сорок один год, из них шесть он отсидел двумя частями, и он хорошо понимал разницу между тем, за что дают три года, и тем, за что дают пятнадцать.
Три года дают за пилу и за бумагу, пятнадцать — за то, что сейчас лежит в земле на старой гаре. Он это Мельнику говорил. Он предлагал по-простому — забрать девку, увести, поговорить и всё.
Ему сказали: нет. Надо, чтобы она сама отдала, и надо, чтобы после этого она молчала. И молчала не из страха на неделю, а всегда.
Придумал это не он. Телефон зазвонил у него в кармане в десять минут шестого. Бондаренко посмотрел на экран, бросил сигарету и отошёл за угол ангара к стене, где его не было слышно от машин.
— Слушаю. — Голос в трубке был негромкий и очень спокойный. Бондаренко слушал молча секунд двадцать, потом сказал:
— Так рано же ещё, темно. — Бондаренко слушал ещё несколько секунд. — Я понимаю.
— Я говорю, по темноте мы туда час будем ползти, гать разбитая. — Он снова слушал молча. — Нет, нет, я не спорю.
Он машинально стал чесать костяшки правой руки о шершавую стену ангара. Туда-сюда, туда-сюда. Содрал кожу и не заметил.
— Андрей Олегович, — сказал он наконец, и в голосе у него не осталось ничего от того тона, каким он пять минут назад разговаривал с хозяином. — Я всё понял. — Выезжаем сейчас? — Да.
— Со сканером? — Нет, Олег Сергеевич в курсе. — Пауза. — Понял.
— Буду ждать вас на свороте. — Он опустил телефон и постоял у стены. Потом вернулся к машинам и сказал Остапенко:
— Грузись быстрее, выезжаем. — Так восемь же. — Я сказал, выезжаем.
Мельник вышел на крыльцо, когда во дворе уже хлопали дверцами. Он был в хорошем пальто и без шапки, и на морозе от него шел пар. — Что случилось? — Едем сейчас, Олег Сергеевич.
— Кто решил? — Бондаренко не ответил. Мельник подошёл ближе и остановился в двух шагах. Он был на голову ниже Бондаренко и лет на восемь старше.
— Сергей Викторович, я задал вопрос. — Вы прекрасно знаете, кто решил. — Они постояли молча.
Во дворе Гаврилюк пробовал завести вездеход. Стартер крутил вхолостую, дизель схватывал и глох, и в морозном воздухе стоял тяжёлый солярный выхлоп. — Я хочу, чтобы ты понимал одну вещь, — сказал Мельник негромко.
— Я лесом занимаюсь двадцать лет. Меня в этом районе все знают. Я школу ремонтировал, я на храм давал.
— У меня шестьдесят человек работает, и все с зарплатой. Я не бандит. — Бондаренко посмотрел на него сверху вниз.
— Олег Сергеевич. — Что? — Неделю назад в этой комнате, — сказал Бондаренко, кивнув на окно комнаты с зелёной лампой. — Вы сами сказали.
— Сделайте так, чтобы она пожалела, что родилась. Я запомнил. У меня память хорошая.
Мельник побледнел так, что это было видно даже в темноте. — Я сказал это в сердцах. — Ну да.
— Я имел в виду напугать. — Я и пугаю, — сказал Бондаренко, — вторые сутки. — Он повернулся и пошёл к машине.
И вслед ему Мельник сказал тихо, но так, чтобы было слышно: — Сергей Викторович, она должна отдать бумаги и уехать. Живая.
— Ты понял меня? — Бондаренко остановился. — Это вы Андрею Олеговичу скажите. Вездеход не заводился восемь минут.
Гаврилюк грел двигатель паяльной лампой, водя пламенем вдоль поддона. Остапенко прикуривал от аккумулятора внедорожника, кинув провода. Дизель наконец взял, зачихал, и по двору поплыл сизый дым.
Левченко сел вперёд, поставив кофр себе на колени. Остапенко и Гаврилюк сели в вездеход. Яремчук вышел из административного домика, запер дверь на щеколду, подёргал и побежал к машинам.
— А эта? — спросил он на ходу, мотнув головой на домик. — Пусть сидит, — сказал Бондаренко. — К обеду вернёмся, заберём.
— А если… — Яремчук! — Всё, всё. — Он сел. Хлопнули дверцы, вспыхнули фары, и в их свете морось пошла косыми полосами.
Внедорожник, разворачиваясь во дворе, забуксовал задним колесом на обледенелом бетоне. В морозном воздухе сразу запахло палёной резиной. Бондаренко опустил стекло и посмотрел на часы. Было двадцать минут шестого.
До сворота — неблизко по грунтовке. — Выезжаем сейчас, — сказал Бондарь, — пока темно. На просеке об этом ещё не знали…
