Подходящий момент не наступал. Он вообще редко наступает сам. И вот теперь было серое платье, темное стекло машины, рука Назара на руле и дорога к его родителям.
Мирон Петрович и Лариса Семеновна жили в старом солидном районе, в доме с высокими потолками, тяжелыми дверями и лифтом, где зеркало помнило, наверное, не одно поколение жильцов. У подъезда Назар еще раз повернулся ко мне.
— Все в порядке?
— Все в порядке.
— Они правда нормальные. Просто…
— Традиционные, — подсказала я. — Да, я запомнила.
Он виновато улыбнулся.
Квартира встретила теплом, запахом жареного мяса, лука и чего-то домашнего, что сразу вызывает в памяти кухни, где хозяйки проверяют духовку каждые пять минут. В прихожей висели пальто, обувь стояла ровными рядами. У каждой вещи было место. На стене — семейная фотография: Назар лет десяти, щурится от солнца, рядом молодые родители, все трое улыбаются так, как улыбаются люди, еще не знающие, какие разговоры будут однажды вести за своим взрослым столом.
Лариса Семеновна вышла первой. Невысокая, аккуратная, в фартуке поверх светлой блузки. Лицо у нее было доброе и одновременно тревожное, как у тех, кто всю жизнь заботится о близких и уже не умеет не волноваться.
— Назарчик, приехали, — сказала она, обнимая сына. Потом повернулась ко мне. — Дарина, наконец познакомимся. Я столько о вас слышала.
— И я о вас, — ответила я и пожала ее теплую руку.
Мирон Петрович появился из глубины квартиры неспешно. Крупный, седой, коротко стриженный, с осанкой человека, привыкшего входить так, чтобы остальные невольно замечали его появление. На нем была рубашка и галстук — не для торжества, как я поняла, а просто потому, что иначе дома он, вероятно, чувствовал бы себя не до конца собранным.
Он пожал мне руку крепко, коротко.
— Мирон Петрович.
— Дарина.
— Хорошее имя, — сказал он, чуть задержав на мне взгляд. — Простое.
Я отметила это слово. Не обиделась, просто положила его внутрь, как хирург кладет инструмент на стол: пригодится, если понадобится.
В гостиной уже был накрыт стол. Белая скатерть, хрустальные бокалы, тарелки с тонким золотым ободком, салаты в тяжелых блюдах. По стенам — книги, много книг, явно не для вида. Рядом с ними несколько грамот в рамках и фотография, где Мирон Петрович стоит на фоне большого строительного объекта, держа в руках церемониальную лопату. По выражению лица было понятно: этот момент он считал важным.
— Садитесь, — сказала Лариса Семеновна. — Я сейчас все принесу.
— Мам, давай помогу.
— Сиди, — мягко отмахнулась она от Назара. — Вы пока познакомьтесь.
Мы сели. Я оказалась напротив Мирона Петровича, Назар — рядом. Хозяин налил себе минеральной воды и предложил мне жестом. Я кивнула. Несколько секунд мы улыбались друг другу вежливо, как люди, которые оба понимают: разговор неизбежен, но каждый ждет, кто первым поставит ногу на тонкий лед.
— Ну что ж, Дарина, — произнес Мирон Петрович наконец. — Где трудитесь?
— В медицине.
— В медицине, — повторил он так, будто уже знал продолжение. — В больнице?
— Да.
— Медсестрой?
Пауза была короткой. Слишком короткой, чтобы со стороны ее заметили, и слишком длинной для меня. Каждый раз именно в таких паузах внутри поднималась не боль даже, а усталость. От самой формы вопроса. От нисходящей интонации, где ответ уже заготовлен, а человеку остается только подтвердить чужую схему.
— Да, — сказала я.
Мирон Петрович кивнул с видом человека, получившего ожидаемое. Ничего не добавил. Просто сделал глоток воды, и этим молчанием словно поставил меня на нужную полку…
