А потом был другой вечер, уже зимой. Мы сидели у него на кухне, он готовил ужин и рассказывал о знакомом, который ушел из архитектуры в строительный бизнес. Деньги появились, сказал Назар, но что-то главное человек, кажется, потерял. Он помешивал соус, пробовал на соль и вдруг произнес с мягким облегчением:
— Хорошо, что ты не такая. Не карьеристка. Просто человек.
Я сидела с чашкой чая в руках и думала, что мой годовой доход выше его в несколько раз. Что у меня в подчинении два десятка с лишним людей. Что завтра утром я буду стоять у операционного стола над пожилой женщиной и держать в руках ее сердце — не в переносном, а в самом буквальном смысле. Думала, что ни одна из этих вещей не делает меня лучше, важнее или холоднее. Но делает меня иной.
Я могла сказать правду тогда. Должна была, наверное. Но в его словах «просто человек» было не презрение к амбициям. Там было другое: благодарность за то, что я не заставляю его мериться со мной достижениями, не ставлю рядом невидимую линейку, не спрашиваю, кто выше. И это было правдой. Я действительно не сравнивала его ни с кем. Не хотела, чтобы рядом со мной мужчина постоянно доказывал право быть рядом.
Поэтому я промолчала. Улыбнулась и спросила, давно ли он научился так уверенно готовить.
Предложение он сделал в феврале, в том самом маленьком кафе неподалеку от галереи. Никаких лепестков, музыкантов, заранее спрятанных друзей. Просто стол у окна, за стеклом снег, на тарелке нетронутый десерт. Назар вдруг замолчал посреди фразы, достал из кармана коробочку и сказал:
— Я знаю, можно было устроить все красивее. Но ты, кажется, не любишь лишней торжественности.
— Не люблю, — ответила я.
— Тогда просто. Дарина, ты выйдешь за меня?
Я смотрела на его руки, на коробочку, которую он держал чуть неровно, на лицо — взволнованное, очень открытое. Внутри поднялась ясная мысль: скажи сейчас. Он имеет право знать. Нельзя строить дальше на недосказанности.
— Да, — произнесла я.
А про себя добавила: потом. Скоро. Когда будет подходящий момент. Когда правда уже ничего не разрушит…
