Лариса Семеновна принесла салаты, горячее, домашние закуски. Разговор сначала пошел мирно: о еде, о погоде, о том, давно ли я живу в большом городе. Я отвечала спокойно, без подробностей. Сказала, что родом из небольшого провинциального города, что родители уже пожилые, что давно привыкла к самостоятельности.
— А папа ваш кем работал? — спросила Лариса Семеновна.
Вопрос был без злого умысла. Просто за семейным столом разговор цепляется за такие вещи сам собой.
— Слесарем на заводе.
Мирон Петрович не изменился в лице. Но что-то в его плечах стало чуть другим, едва заметно. Он отложил вилку.
— Рабочая семья, — сказал он. — Что ж, достойно.
В этом «достойно» было именно то, что я давно научилась различать: снисхождение, аккуратно завернутое в приличную бумагу. Не уважение, а его имитация, достаточно мягкая, чтобы придраться было невозможно.
Я улыбнулась и промолчала.
Ужин продолжался. Лариса Семеновна рассказывала о соседях, о ремонте у знакомых, о том, как трудно стало найти нормального мастера. Мирон Петрович постепенно перешел к своим темам: строительная отрасль, то, как раньше умели отвечать за результат, и как теперь все больше говорят, чем делают. Назар слушал с выражением человека, который слышал это не раз, но не хотел обижать отца.
Потом Мирон Петрович будто невзначай сказал:
— У Назара был однокурсник, Данило. В прошлом году женился. Жена у него руководит отделом в крупном банке. Серьезная девушка. Они недавно квартиру купили в очень приличном районе.
Он сделал паузу, взял стакан.
— Хорошее место. Перспективное.
Я посмотрела на скатерть. На ней был мелкий растительный узор, почти незаметный, если не всматриваться. Наверное, скатерть хранили для особых случаев. Может быть, ей было двадцать лет, может, больше. Такие вещи переживают семейные ссоры, праздники, молчание, примирения — и все равно лежат ровно, если их хорошо накрахмалить.
— Дарина живет в центре, — сказал Назар.
Он произнес это без вызова. Просто как факт.
— Снимает? — спросил Мирон Петрович.
— Нет, — ответила я. — Квартира моя.
— Неплохо, — сказал он без удивления. — Медсестры сейчас тоже умеют устраиваться.
Назар поднял на меня взгляд. Я чуть качнула головой. Почти незаметно: не сейчас. Не надо. Но Мирон Петрович заметил если не жест, то воздух между нами.
— Пап, — сказал Назар.
— Что?
— Не это главное. Не сколько Дарина зарабатывает и где у нее квартира.
Мирон Петрович посмотрел на сына с легким изумлением.
— Я разве сказал, что главное? Просто спрашиваю.
— Ты не спрашиваешь, — ответил Назар. — Ты оцениваешь.
Тишина стала плотнее. Лариса Семеновна потянулась к блюду, переложила что-то на тарелку, будто могла этим движением вернуть разговор на безопасную дорожку.
— Я хочу понимать, с кем мой сын собирается жить, — произнес Мирон Петрович уже ровнее. — Это нормальное желание отца.
— Понимать — да, — сказал Назар. — Только ты сейчас не понимаешь.
Мирон Петрович медленно положил приборы. Посмотрел сначала на сына, потом на меня. В его взгляде впервые мелькнуло нечто похожее на сомнение. Не раскаяние, не раздражение, а тонкая трещина в уверенности.
— Я принесу чай, — сказала Лариса Семеновна тем голосом, которым в семьях объявляют не про чай, а про необходимость всем отдышаться. — Дарина, поможешь мне?
Это не было вопросом. Я встала и пошла за ней на кухню. За спиной Мирон Петрович негромко сказал что-то о молодежи, которая перестала уважать старших. Назар ответил, но уже тише.
На кухне Лариса Семеновна наполняла чайник. Ее движения были быстрыми и привычными: она явно провела здесь тысячи часов, ставя чашки, выравнивая блюдца, спасая разговоры едой, чаем, салфетками. Она долго не смотрела на меня, потом наконец сказала:
— Не держите зла на Мирона. Он правда не хотел обидеть.
— Я не держу.
— Он привык считать, что о человеке многое говорит его положение. Должность, семья, место… — Она помолчала, подбирая осторожные слова. — Само по себе это не всегда плохо. Просто иногда мешает видеть живого человека.
Я наблюдала, как она раскладывает ложки, будто каждая должна лечь точно под нужным углом.
— Он хочет для Назара лучшего, — сказала я.
— Да.
Она подняла на меня глаза. В них была вина, но не только вина. Еще внимание.
— Назар рядом с вами спокойнее. Я давно его таким не видела.
Я не ответила. Взяла поднос.
— Пойдемте, пока чай не остыл.
Когда мы вернулись, мужчины сидели внешне спокойно. Но воздух в гостиной был таким, каким бывает после ссоры, которую не довели до крика только потому, что все слишком воспитаны. Лариса Семеновна разлила чай. Мы молчали, ожидая, что неприятное само рассосется. Оно не рассасывалось.
— Назар, — сказал вдруг Мирон Петрович, и в его голосе появилась та особая рассудительная интонация, за которой часто прячется жестокость. — Я тебя не осуждаю. Ты взрослый мужчина. Но рядом с тобой должен быть человек… соразмерный. Ты архитектор, у тебя бюро, перспективы. Твои ровесники уже строят серьезную жизнь. Нужно думать, с кем ты идешь дальше.
Я смотрела на узор скатерти. Один листок, второй, третий. Если поднять глаза, можно сказать лишнее. Или нужное. Разница между этими вещами иногда видна только потом.
— Пап, — тихо сказал Назар.
— Я просто говорю.
— Нет. Ты сейчас сидишь за столом и объясняешь мне при моей невесте, что она для меня недостаточно хороша.
Ложка в руке Ларисы Семеновны звякнула о блюдце. Мирон Петрович посмотрел на сына. Потом на меня. Его лицо не стало злым. Оно стало растерянным — как у человека, который произнес привычную мысль и вдруг впервые услышал, как она звучит для других.
Назар повернулся ко мне.
— Прости.
— Не надо.
— Надо. За такой разговор за этим столом надо.
Мой чай оставался нетронутым. За окном шел тихий дождь, ровный и почти будничный, без драматического грома, просто потому, что пришло его время. Мирон Петрович в тот вечер не извинился. Он замолчал надолго, плотно, словно закрыл дверь изнутри. Допил воду, взял печенье, сделал вид, что смотрит в темный экран выключенного телевизора. Лариса Семеновна одна удерживала остатки ужина на плаву: говорила о соседях, о новой лавке внизу, о том, что мясо стало хуже, чем раньше. Назар отвечал коротко. Я чуть подробнее, из уважения к ее усилиям и к тому, что она тоже оказалась заложницей этого стола…
