В последний день перед отъездом квартира уже стояла пустая. Комнаты, лишённые мебели, отзывались эхом на каждый шаг. В гостиной у стены стоял только чемодан — всё, что Олеся решила взять в новую жизнь. В этот момент зазвонил домофон.
— Это я, — сказал тихий голос.
Она узнала Назара сразу.
— Можно подняться?
Олеся подумала несколько секунд. Ей не хотелось скандала, но хотелось увидеть его ещё раз — не ради надежды, а ради точки.
— Поднимайся.
Он пришёл пешком. Через глазок она видела, как он медленно поднимается по лестнице, будто каждая ступень даётся ему с трудом. Когда Олеся открыла дверь, перед ней стоял не тот уверенный красавец, которого она когда-то любила. Назар похудел, осунулся, в волосах проступила ранняя седина, взгляд стал тусклым и виноватым.
— Ты продала? — спросил он, войдя в пустую прихожую.
— Завтра сделка.
— И уезжаешь?
— Да. Начинаю заново.
Он прошёл в гостиную, сел на подоконник. Некогда уютная комната теперь была гулкой, чужой. Они молчали, слушая приглушённый шум города за окнами.
— Я пришёл попросить прощения, — наконец сказал Назар.
— Поздно.
— Знаю. Но я не могу жить с тем, что сделал. Я каждый день вспоминаю тот вечер. Тост мамы. Моё лицо. Эту идиотскую улыбку. Будто это был не я.
— Это был ты, — сказала Олеся спокойно. — Настоящий. Без красивой оболочки. Человек, которому одобрение матери оказалось важнее достоинства женщины рядом.
Он вздрогнул.
— Я любил тебя.
— Возможно. Но твоя любовь ничего не стоила в тот момент, когда надо было защитить меня.
Назар опустил голову.
— Все отвернулись. Друзья говорят, что я поступил как последняя свинья. Работу найти не могу, рисовать тоже. Мать винит меня, говорит, я не сумел тебя удержать. Родственники требуют деньги за дорогу. Я на мели.
Олеся слушала и с каждой фразой всё яснее понимала: он пришёл не только каяться. Он снова принёс ей свои беды, будто она по-прежнему была обязана их разбирать. Его раскаяние пахло не столько любовью, сколько привычной надеждой, что сильная женщина снова всё исправит…
