Жизнь без прикрасУ верстака стоял ящик; на него я садился ужинать в холодном механическом цеху. Свет давала одна переноска. Георгиевна тайком протянула к ней длинный кабель от щитка проходной. Под этим светом я ел её картошку и думал, что ничего вкуснее мне не попадалось. До сих пор думаю так.
С клапаном дело двигалось туго: нужная форма седла далась только с одиннадцатой попытки. В декабре 1997 года, в третьем часу ночи, я задремал от усталости, не выпустив горелку. Проснулся от боли — пламя обожгло тыльную сторону ладони. Тот рубец, над которым за ужином потешался Ярош, остался после этой ночи.
До проходной я добежал, держа обожжённую руку на весу. Георгиевна обошлась без расспросов: из ящика достала бинт и жестяную баночку с мазью, обработала ожог, наложила повязку. Помню её сухие жёсткие руки — каждое движение точное.
— Всё, на сегодня достаточно. Домой иди.
— Мне надо доделать.
Она посмотрела на меня.
— Саша мой тоже твердил: «Мне надо доделать». Доделал… Ступай, Алексей. Железка подождёт, а твоему сыну без отца ждать незачем.
В ту ночь я послушался. За все пять месяцев только тогда и ушёл до срока.
Дважды к механическому подъезжала охрана, и оба раза меня предупреждал телефон: два коротких звонка. Я выключал переноску и оставался в темноте. Один раз охранники даже постучали. Я сидел под верстаком, боялся вздохнуть, а снаружи уже слышался голос Георгиевны. Она пришла с фонарём и объясняла, что сама час назад проверила цех, ключ у неё. Охранник что-то пробурчал; проверять дальше они не стали.
— А вошли бы они? — спросил я утром.
— Сказала бы: сама разрешила ему пройти. Дома ребёнок мёрзнет, пришёл возле котельной погреться. Меня бы выгнали, не тебя. Что мне терять, Алексей? Шестой десяток идёт. А у тебя жизнь впереди.
К концу февраля 1998 года образец был собран. Но без проверки морозом он ничего не стоил. В заводском испытательном боксе сохранилась советская холодильная камера, огромная, с человека ростом. Толстые стенки, дверь — как у сейфа. Электричество она жрала, как целый цех: включи её на ночь, и утром счётчик выдаст нас Гуменюку.
Я рассказал об этом Георгиевне. Она с минуту подумала.
— Давай в ночь на двадцать седьмое. Дежурю я, а показания бухгалтерия первого числа снимает. Раньше никто туда не заглянет. Первого сама скажу, что включала: крысы завелись в боксе, решила морозом вывести.
Я рассмеялся. За пять месяцев — впервые.
Ночь на 27 февраля 1998 года я помню и буду помнить, пока жив. В полночь мы запустили камеру. Её трясло, гудела она, как старый трактор, а стрелка еле спускалась: минус десять, минус двадцать, минус тридцать градусов. Я сидел на табуретке перед термометром. Георгиевна заперла проходную и пришла ко мне.
— Услышу, если кто подъедет. У меня уши как у кошки.
Ватник, фонарь в руке — так она стояла рядом и следила за стрелкой, словно там, за дверью камеры, оперировали её собственного ребёнка.
К трём ночи термометр показывал минус пятьдесят. Я подключил к клапану баллон со сжатым воздухом и водяным паром: они заменяли газ. Имитация.
Открыл, закрыл, снова открыл. Закрыл. Клапан двигался мягко, как дверь в хорошем доме. Полтора часа я продолжал проверку: сто срабатываний, двести… Ни разу его не прихватило. Седло оставалось без льда, малейшего сопротивления я не чувствовал.
В пятом часу утра я вынул клапан. Иней выбелил его целиком, будто железо обваляли в сахаре. В моих руках он оттаивал, ледяная вода бежала по пальцам, и тут я заплакал. Мне было тридцать восемь, я был сварщиком, взрослым мужиком, а сидел на табуретке в холодном испытательном боксе и плакал над железкой.
Георгиевна подошла, положила ладонь мне на плечо.
— Ну, теперь ребятишкам не придётся дома в шубах сидеть.
Она тоже плакала, беззвучно. Слёзы скатывались по острому носу на фонарь, и горячее стекло тихо шипело. Всё, что я помню о той ночи, — шипение слёз на стекле фонаря.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.