Жизнь без прикрасМне доводилось обедать в столичных ресторанах, куда газовики возили меня, покупая лицензию, есть на банкетах икру ложками. Но вкуснее этой картошки из её рук, на ступеньке старой проходной посреди ночи, я ничего за свою долгую жизнь не ел. Ложка была одна, банка тоже: картофелина ей, следующая мне. Мы молчали, слушая ночь.
Без десяти три донёсся мотор. Затем из-за склада показался свет двух жёлтых прожекторов, поднятых выше человеческого роста. Вдоль забора к нам полз большой оранжевый гусеничный экскаватор. Длинная стрела с тяжёлым зубастым ковшом была сложена, как рука богомола. Гусеницы скрежетали по асфальту, дробили лёд на лужах. Следом ехали самосвал для мусора и легковушка — наверное, прорабская.
Георгиевна поставила банку на ступеньку, поднялась и взяла фонарь. Подняв его повыше, сказала буднично, будто собиралась проверить пропуска:
— Ну, Вербицкий, заступаем.
Экскаватор замер примерно в двадцати метрах. От прожекторов слепило. Из легковой машины вышел молодой человек в каске, в оранжевом жилете поверх пуховика. Подсвечивая дорогу фонариком, подошёл к крыльцу. Оглядел Георгиевну с фонарём, мою прожжённую куртку, картофельную банку.
— Это ещё что? Вы кто такие? — В его голосе мешались раздражение и растерянность.
— Трофимова. Контролёр контрольно-пропускного пункта. Ваш пропуск?
Прораб открыл рот.
— Какой ещё пропуск, бабуль? Здание сносить приказано. — Он достал из папки лист и помахал перед нами. — Директор подписал, печать есть. Всё по закону. В пять часов начинаем, сейчас готовиться приехали. Освободите территорию, пожалуйста.
— Не освободим.
Он повернулся ко мне.
— А вы-то кто?
— Сторож.
— Откуда тут второй сторож? Вот она одна и работает, и ту с понедельника сокращают. Вы вообще посторонний!
— Как раз с понедельника я сторож. Директор сам принял. В пятницу, за ужином.
Он посмотрел на меня как на сумасшедшего, потом махнул рукой.
— Слушайте, дед, бабуль, мне с вами говорить некогда. Простой мне никто не оплатит. Отходите, пока по-хорошему прошу.
Мы остались на месте. Прораб выждал минуту, пошёл к машине и заговорил с машинистом, указывая на нас. До меня долетели слова:
— Припугни, сами отойдут. С краю крыльца начинай.
Взревел двигатель, из трубы выбросило чёрный дым. Стрела дрогнула и стала медленно распрямляться — будто рука заносилась для удара. Ковш поднялся в темноту за пределы прожекторного света, задержался там и начал опускаться к крыше.
Георгиевна шагнула навстречу ему. Взошла на верхнюю ступеньку, оставив дверь за спиной, и подняла фонарь над ушанкой. Маленькая женщина, семидесяти девяти лет. Я встал вплотную рядом, плечом к плечу, перед дверью.
Ковш застыл в метре над крышей. Грязные капли талой воды срывались с ковша вниз. Потом машина дёрнулась вперёд, снова проскрежетали гусеницы: экскаватор подался к нам ещё ближе. Ковш тоже пошёл ниже. Теперь он висел уже над крыльцом, прямо над нами, и я видел, какие у него зубья — каждый с мою руку. Послышался скрип гидравлики. Огромный ковш медленно двинулся вперёд, на нас.
Зубья прошли над нашими головами и упёрлись в кладку над дверью. В эту стену сорок два года назад упирался рукой Саша, в последний раз махнувший жене. Кирпичная крошка полетела мне на шапку, Георгиевне на фонарь. Стекло звякнуло, свет не погас.
Достаточно было двинуть рычаг, чтобы ковш обрушился на крыльцо и на нас. Но отойти я уже не мог. Тогда, двадцать восемь лет назад, эта женщина каждую ночь стояла между мной и миром, выгонявшим меня. Теперь я стоял между ним и ею. Пусть проходит через меня, если ему нужно.
Ковш замер. Рёв двигателя стих до холостого хода. Открылась кабина, на гусеницу спрыгнул здоровый широкий мужик в замасленной куртке и вязаной шапке. Небритое лицо было тяжёлым и злым. Он подошёл вплотную, возвышаясь надо мной на голову.
— Жить надоело, дед?! Ты чего вытворяешь? Раздавить тебя мог! Ковш тонну весит! Из-за прожекторов я только в последний момент тебя разглядел!
— Видел.
Он осёкся.
— Ты меня ещё с двадцати метров видел, — продолжил я. — И над головой ковш опускал нарочно. Хотел, чтобы я испугался.
Машинист молчал, тяжело дыша. Потом заговорил тише, со злой тоской в голосе:
— Мне за одну эту ночь пятьдесят тысяч наличными пообещали. Дома трое пацанов, жена в декрете, ипотека. Что мне до вашей будки? Деньги мне нужны, дед. Уйди, прошу тебя по-человечески.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.