В то утро Оксана проснулась до рассвета. Дом ещё спал, окна темнели, только на кухне мягко горела лампа над столешницей. Она накинула домашнюю кофту, собрала волосы в небрежный пучок и принялась за привычные дела. В кастрюльке тихо кипела каша, на сковороде подрумянивались сырники для Марты, кофемашина выпускала горячий пар, а из прачечной доносилось глухое вращение барабана.
Оксана двигалась быстро, но почти бесшумно. За годы брака она научилась слышать каждый звук в доме и сама становиться тише: не хлопать дверцами, не ронять ложки, не включать воду слишком резко. Тарас не любил утреннего шума. Он вообще многое перестал любить — её вопросы, её смех, её попытки поговорить о чём-то, кроме счетов, школы и ужина. Когда-то она думала, что это временная усталость. Потом стала думать, что виновата сама. А потом просто перестала ждать тепла.
Ровно в шесть он спустился по лестнице. Высокий, выбритый, в безукоризненно выглаженной рубашке. Оксана поставила перед ним чашку крепкого кофе и тарелку с горячим завтраком.
— Доброе утро, — сказала она, стараясь улыбнуться.
Тарас сел, взял чашку, но на неё не посмотрел. Его взгляд уже был прикован к телефону.
— Кофе пережжённый, — произнёс он после первого глотка.
Оксана почувствовала, как плечи сами собой опустились.
— Прости. Я старалась сделать, как ты любишь.
Он ничего не ответил. Подвинул тарелку ближе, съел пару ложек, будто выполнял неприятную обязанность, и снова уткнулся в экран. Оксана осталась стоять у края стола, ожидая, скажет ли он ещё что-нибудь. Но тишина только густела. Её можно было почти потрогать — холодную, плотную, натянутую между ними, как стекло.
Она уже не помнила, когда они завтракали вместе по-настоящему. Не просто сидели за одним столом, а разговаривали, шутили, спорили о мелочах. Возможно, это было до того, как Тарас начал задерживаться на работе, до бесконечных деловых встреч и поездок, до его нового привычного взгляда, в котором Оксана всё чаще чувствовала раздражение.
— Марта поднялась? — спросил он, не отрываясь от телефона.
— В душе. Сейчас спустится.
Словно услышав своё имя, девочка сбежала вниз. В опрятной форме, с рюкзаком на одном плече, она влетела на кухню, и помещение сразу стало светлее.
— Доброе утро, мамочка! Доброе утро, папа!
Марта поцеловала Оксану в щёку, потом подошла к Тарасу. Он наконец отложил телефон и улыбнулся дочери — не широко, но достаточно тепло, чтобы сердце Оксаны болезненно дрогнуло.
— Привет, моя принцесса. Ешь быстрее, сегодня я отвезу тебя в школу.
— Правда? — Марта вспыхнула радостью. — Я поеду с папой?
— Конечно.
Оксана молча поставила перед дочерью завтрак. Ей было больно и одновременно спокойно: с Мартой Тарас всё ещё мог быть ласковым. Пусть хотя бы перед ребёнком в их доме оставался кусочек нормальной семьи.
Через полчаса Тарас поднялся, взял портфель, поцеловал Марту в макушку и направился к двери. Мимо Оксаны он прошёл так, будто она была частью мебели. Ни прощания, ни взгляда. Только хлопок двери и звук отъезжающей машины.
Дом снова погрузился в тишину. Оксана собрала посуду, вытерла стол, запустила вторую стирку, поправила покрывало в спальне и поймала себя на старой, унизительной надежде: если всё будет идеально, если еда будет вкусной, рубашки ровными, комнаты чистыми, может быть, Тарас однажды посмотрит на неё так, как раньше. Но прежний Тарас давно исчез где-то за закрытыми дверями своего молчания…
