— Мама, что ты натворила?!
Я молчала. Богдан почти захлёбывался словами. Он кричал о бумагах от юриста, о заблокированных картах и о том, что в доме не осталось денег даже на продукты. На заднем плане Оксана громко всхлипывала — не тихо и горько, а напоказ, будто её рыдания предназначались для целого зала.
— Ты нас разорить решила? Оксане нельзя нервничать, ей плохо! Из-за своего возраста ты ломаешь жизнь всей семье!
— Я ничего вам не ломала, Богдан, — ответила я. — Всё это сделали вы сами.
Произнести это оказалось важнее, чем я ожидала. Раньше любое его затруднение немедленно превращалось в мою вину: я недостаточно помогла, не вовремя заговорила, пожалела денег или проявила неблагодарность. Теперь я впервые отказалась принимать чужие последствия за собственную жестокость. Его паника принадлежала ему, как мне принадлежали пережитые страх и унижение.
Тихий тон подействовал сильнее ответного крика. Сын ненадолго замолчал, а потом заговорил ещё быстрее:
— Что именно мы сделали? Купили тебе дом, хотели, чтобы ты жила спокойно. А в благодарность получили вот это?
— Вы пытались отнять мою квартиру. Пока я лежала в жару и едва понимала, что происходит, вы оформили под её залог огромный кредит. Потом оставили меня в глуши, рассчитывая, что я ничего не узнаю до тех пор, пока жильё не заберут за долги.
В трубке возникло безмолвие. Я слышала лишь тяжёлое дыхание Богдана. Он был готов к обидам пожилой матери, но не к тому, что мне известен их главный секрет.
Когда сын заговорил снова, от прежней ярости осталось жалкое заискивание:
— Мамочка, всё не так. Наверняка произошла ошибка. Мы объясним. Только отзови бумаги и попроси разблокировать счета. Мы приедем, спокойно поговорим.
— Приезжайте. Я буду ждать.
— И ты всё отменишь?
— Нет. Я сказала лишь, что вы можете приехать.
Я отключила телефон. Теперь они понимали: речь не о минутном капризе и не о желании наказать их молчанием. Я знала об обмане и не собиралась отступать. Паника неизбежно должна была превратиться в отчаяние, а отчаявшиеся люди часто совершают самые нелепые и опасные поступки.
Обратно я шла уже в темноте, уверенно находя ногами знакомую тропу. Ночью долго не спала, прислушиваясь к потрескиванию печи, однако страха не чувствовала. Их приезд был неизбежен, и я готовилась встретить молодых без слёз и оправданий.
На следующий день около полудня далёкий рёв двигателя разорвал сонную тишину деревни. Машина затормозила у дома так резко, что над дорогой поднялось густое облако пыли. Дверцы хлопнули почти одновременно.
Я сидела на крыльце и старым ножом чистила картофель, найденный в заросшем огороде. Клубни были крошечными, но на обед мне хватало. Ровные, привычные движения помогали удерживать спокойствие.
Первым появился Богдан — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Дорогая рубашка была измята, словно он не снимал её со вчерашнего дня. Оксана вышла медленнее. Её лицо отекло, косметика размазалась, однако подбородок по-прежнему был высоко поднят. Даже напуганная, она старалась смотреть на меня с привычным превосходством.
Они остановились перед крыльцом. Я не спешила поднимать глаза и продолжала срезать тонкую кожицу с картофелины. Богдан шагнул ко мне, протягивая руки, будто заранее приготовился к объятиям…
