Материнская обида, сомнения и желание найти им оправдание исчезли. Их сменила холодная ярость человека, который увидел несправедливость без прикрас и понял: отступить теперь означает добровольно согласиться с ней. Я должна была остановить их не ради наслаждения местью, а ради себя и памяти Виктора. Муж когда-то предвидел опасность и пытался защитить меня; я не имела права растратить эту защиту.
— Илья Андреевич, поднимайте все документы, — сказала я. Голос больше не дрожал. — Подавайте необходимые заявления и готовьте иск. Мы будем добиваться правды.
— Я уже начал работу, — ответил он. — И доведу её до конца.
Известие о залоге не сломило меня, а закалило. До этого я думала, что защищаю прошлое, но теперь речь шла о будущем и самом праве жить. Несколько следующих дней прошли в состоянии предельной собранности. Холодная вода, скрип кровати и скудная еда из сохранившихся в погребе банок перестали казаться важными.
Руки выполняли привычную работу, пока мысли выстраивали порядок дальнейших действий. Я окончательно вычистила комнату с печью, отмыла найденный на чердаке деревянный стол и поставила его у окна. Он стал моим рабочим местом. Каждый вечер разговор с юристом на холме напоминал короткое совещание.
Илья Андреевич сообщал новости последовательно и без лишних обещаний. В следственные органы ушло заявление о возможном мошенничестве. В банк направили официальное уведомление с медицинскими справками, подтверждавшими моё тяжёлое состояние в дни подписания бумаг. Кредитная организация начала внутреннюю проверку.
Ожидание не означало бездействия. Каждый подготовленный запрос, каждая поднятая справка и каждый разговор возвращали мне то, чего молодые пытались лишить: возможность участвовать в собственной судьбе. Я внимательно запоминала объяснения юриста и переспрашивала непонятные термины. Больше ни одна бумага не должна была остаться для меня «простой формальностью».
— Теперь придётся подождать, — объяснял юрист. — Первые меры приняты. Занимайтесь домом, а они скоро сами покажут, что намерены делать.
Я последовала его совету. В сарае нашлась лопата, и я стала расчищать небольшой участок перед крыльцом. Земля слежалась, толстые корни многолетнего бурьяна не хотели поддаваться. Каждый вырванный корень казался частью прежней слепой покорности, которую я извлекала из себя с усилием и болью.
На пятый день после разговора о кредите Илья Андреевич позвонил сам. В его сдержанном тоне слышалось удовлетворение.
— Началось, Галина Степановна. Сегодня утром по вашему городскому адресу доставили заказное уведомление для Богдана и Оксаны.
Я легко представила их за кофе на моей кухне. Они обсуждают фасады новых шкафов, лениво открывают дверь курьеру, расписываются и вскрывают плотный конверт, ещё не зная, как изменится их утро.
В письме от моего законного представителя подтверждалось единоличное право собственности. Любая попытка распорядиться квартирой без меня должна была немедленно оспариваться. Кроме того, им предлагалось в течение суток дать объяснения по поводу кредитного договора, который я считала полученным обманом.
Но главным ударом стала реакция банка. Получив документы и медицинские сведения, служба безопасности заморозила все связанные счета до окончания проверки. Богдан лишился доступа к картам и общим накоплениям, которыми привык распоряжаться. Василий Романович лично проследил, чтобы ограничения вступили в силу сразу.
Илья Андреевич рассказал, что сын уже приезжал в отделение. Он кричал, требовал разблокировать деньги и угрожал жалобами, но после спокойного объяснения вышел оттуда бледным. Следом появилась Оксана. Она устроила сцену, требовала начальство и громко говорила о своих правах, пока её вежливо не попросили покинуть помещение.
Их благополучие, построенное на моих средствах и доверии, застыло под тонкой ледяной коркой. Я сидела у берёзы, ощущая ветер в волосах, и не испытывала злорадства. Просто нарушенный порядок начал восстанавливаться: моё возвращалось ко мне, а их поступки — к ним.
Едва мы закончили разговор, телефон зазвонил снова. На экране высветилось имя Богдана. Я приняла вызов и услышала не привычный снисходительный голос сына, а срывающийся крик человека, который впервые по-настоящему испугался…
