Она спустилась рядом с ним сама, осторожно, но без слабости в ногах. Толпа расступилась. Никто не окликнул их, не попытался остановить, не спросил, куда он её увозит.
Дорога к горам была долгой, пустой и белой. У Остапа было две лошади: гнедой жеребец под ним и вторая, более смирная, привязанная к седлу. Он помог Марте сесть, хотя она, кажется, могла справиться сама. Она держалась прямо и молчала. Ветер то и дело забирался под край мешковины, но она не просила ни остановки, ни воды, ни жалости. Снег на равнине лежал неглубоко, но чем выше поднималась тропа, тем тяжелее становился шаг лошадей. Городок с его смехом и грязной площадью вскоре растворился за спиной, как дурной сон, который не хочется вспоминать утром.
Прошло несколько часов, прежде чем Остап заговорил.
— Можешь снять мешок. Здесь на тебя никто не глазеет.
Она долго не отвечала. Потом подняла связанные руки, ослабила верёвку у горла и чуть приподняла край мешковины, чтобы видеть дорогу. Лицо осталось скрытым. Остап заметил это, но промолчал. Он привык к тому, что раненые звери не сразу дают приблизиться, а люди после унижения бывают ещё осторожнее. Если человек так держится за свою тьму, значит, свет пока причиняет ему боль.
К его хижине они добрались уже в сумерках. Она стояла под стеной чёрных сосен, недалеко от ручья, скованного льдом. Из трубы тянулся тонкий дым. Жилище было простым: крепкие брёвна, низкая крыша, каменный очаг, стол, полки, чердак под спальное место. Но построено всё было надёжно, без лишней красоты и без обмана.
Остап распахнул дверь, впустил её внутрь и закрыл за собой холод.
— Теперь сними, — сказал он.
Марта остановилась посреди комнаты. Огонь бросал на мешковину рыжие отблески. Она стояла неподвижно так долго, что даже поленья в очаге успели осесть с сухим треском.
— Я не закричу, — добавил Остап. — И назад тебя не повезу.
Тогда она медленно подняла руки и стянула мешок через голову.
Остап ожидал ожогов, уродливых рубцов, следов болезни — всего, чем толпа могла оправдать свою жестокость. Но перед ним стояла женщина с тонкими, строгими чертами, бледной кожей и тёмными волосами, рассыпавшимися по плечам. Красота её не была мягкой и праздничной; в ней было что-то острое, упрямое, почти гордое. Больше всего поражали глаза: один зелёный, ясный, как трава после дождя, другой серый, тяжёлый, будто перед бурей. Через щёку тянулся длинный тонкий шрам. Не случайный порез, не след падения — метка, оставленная намеренной рукой. Остапу стало ясно это прежде, чем разум успел подобрать слова: такой шрам не получают по неосторожности, его наносят, когда хотят не убить, а заставить помнить…
