— Десять монет! — Демьян расплылся в улыбке. — Десять, и забирайте. Смотреть на неё не обязательно. Хотите — пусть так и ходит, с мешком.
Пьяный батрак, пахнущий кислым перегаром, шагнул ближе и поднял руку.
— Пять дам.
— Семь, — лениво бросил другой. — У меня полы сами себя не вымоют.
Они торговались, не называя её по имени. Говорили рядом с ней так, будто в мешке была пустота. Остап почувствовал, как внутри поднимается тяжёлое, глухое раздражение. Он видел смерть на войне, видел голодные лица вдов, видел, как сильные ломали слабых просто потому, что могли. Но здесь было что-то особенно низкое. Не жестокий бой, не суровая нужда, а праздничное унижение живой женщины посреди площади.
Он сделал шаг вперёд.
— Двадцать.
Слово упало резко, и площадь притихла. Демьян заморгал, будто ослышался.
— Двадцать? Верба, ты ведь даже не видел, что покупаешь.
— Я плачу за её труд, — ровно ответил Остап. — Не за лицо.
Пальцы девушки, связанные перед собой, сжались. Остап заметил это краем глаза и, не давая толпе снова загудеть, добавил:
— Тридцать.
После этого спорить никто не стал. Демьян поспешно поймал кожаный кошель, брошенный на телегу, потряс его, услышал звон и довольно оскалился.
— Забирай, горец. Только потом не возвращайся жаловаться, когда снимешь с неё тряпку.
Остап поднялся на телегу, развязал узел на верёвке, которой Марту привязали к железному кольцу, и не потянулся к мешку. Время для этого ещё не пришло.
— Пойдём, — сказал он негромко…
